Цивилизация классической Европы
Шрифт:
1. Польское государство в XVII веке
На этой карте прекрасно видна религиозная неоднородность Польши золотого века. Отмеченная неоднородность — одна из причин слабости. На западе и юге охваченное непримиримым католицизмом большинство в конечном счете исключает еретический протестантизм и антитринитаризм Ракова. На востоке после Брестской унии (1596) наблюдается драма вынужденного вхождения православной церкви в «униатский» компромисс. В Литве и Белорусии — многочисленные мистические ячейки иудаизма ашкенази. Собственно Польша, Польша по преимуществу католическая, польская Польша, густонаселенная Польша, занимала северо-западную четверть: 29 % территории, 55 % населения. На юге — казацкая Украина, кланы которой спекулируют союзами. На востоке — зона, которую оспаривала и постепенно отвоевывала Россия в процессе экспансии на изломе Смутного времени. Несмотря на последовательные сокращения 1629, 1660, 1667 и 1699 годов, Польша сохранила свою исходную противоречивость и слабость, коренящуюся главным образом в наслоении двух несовместимых порядков землепользования.
Единственное возможное сравнение — Турецкая империя: и она на трех континентах охватывала чисто теоретически 4 млн. кв. км, неуверенно царствуя над 22млн. человек. Другой тип архаичного государства — Польша, Люблинская уния (1569)свела
В XVII веке государства принимают оптимальный размер. За одним исключением — Россия, но это особый случай, речь идет о «границе», о пределах Европы, XVII век обеспечивает торжество государств над империями. Расцвет средних государств Фернан Бродель разглядел в Средиземноморье конца XVI века, его вывод можно распространить на всю классическую Европу. Классическое государство, проигрывая в пространстве, выигрывает в глубине. Оно не стремится добавить себе проблем присоединением новых территорий к другим плохо контролируемым территориям и учесть своих теоретически существующих подданных, обеспечивающих ему скорее дополнительные хлопоты, чем могущество; но оно и не отказывается, тем не менее, от империализма и стремится к гегемонии через посредство других государств, через подчинение государств вассальных государству доминирующему, через тонкую игру балансирования. К первому типу относится французская гегемония 1660— 1690годов, ко второму — гегемония английская после 1715года.
Нельзя перейти от империи к государству Нового времени, не нарушив преемственности. Начнем с исключения. Рассмотрим обратный процесс. На востоке абсолютную модель представляет Польша. Еще более показателен пример Испании. В течение всего XVII века государство в Испании регрессирует. Опираясь на небольшую группу верных слуг, letrados— искусных законников из средних классов, Филипп II успешно управлял по крайней мере ближайшими своими королевствами, совокупностью государств в многодержавной Кастильской короне, а это около 6 млн. 900 тыс. душ на 378 тыс. кв. км, т. е. плотность населения 18,2 — в 1594 году. Доказательством редкостной успешности является непрерывный учет, который сегодня позволяет судить об этих людях. Вся совокупность документов подтверждает данный факт испанского государства XVI века. Известно, с какой тщательностью были проведены по всему Кастильскому плоскогорью крупные обследования 1575 и 1578 годов. Вопросник 1575 года, с которым переписчики вели подомный обход, включал не менее 57 рубрик, вопросник 1578 года — 45. Материалы переписи 1594 года, хранящиеся в Симанкасе, охватывают территорию всей Кастильской короны. Что касается изгнания морисков, то оно было подготовлено кропотливой переписью, позволившей в наше время Анри Лапейру реконструировать с научной точностью географию осужденной на трагический конец мусульманской Испании. Учет и перепись есть необходимое, если не достаточное, условие нововременного государства. Внутри излишне великой испанской империи, в Кастилии, в конце XVI века имел место прообраз классического государства. Когда в XVII веке пришло время спада, империя не дала реализоваться этому государству. Сокращение средних классов позволило вернуть в значительной степени величие королевским Советам и постепенно ограничить letrados.Но ценой стало беспримерное падение преуспевания. Между переписью 1594 года и генеральным Vezindario1717 года нет никакой общей статистики. Испанское государство ощущало настоятельную необходимость какого-то баланса в разгар демографического упадка и смешения, полностью обесценивших данные XVI века. Ощущало, но было совершенно не способно реализовать эту потребность. По крайней мере дважды: в 1646 году — в масштабах всего Пиренейского полуострова и в 1691 году — относительно мужчин, способных носить оружие, — испанские власти приступают к задаче, преуспеть с которой не смогли. Государство же Нового времени утверждается в XVIII веке: с министрами, возглавляющими королевские Советы сверху, с интендантами, воплощающими в провинции волю министров, и начавшимся процессом административного подтягивания периферической Испании к более досягаемому центру Кастильского плоскогорья. Такое тяготение к французской модели поставили в заслугу династии Бурбонов (Филипп V, 1700–1746; Фердинанд VI, 1746–1759; Карл III, 1759–1788). Но между тем, кусок за куском, империя распадается. Испания, которая вышла из войны за наследство в 1713 году, — это Испания, сведенная к Пиренейскому полуострову и Америке. Филипп V управляет 16 млн. подданных (чуть меньше 6 млн. на полуострове и несколько больше 19 млн. в Америке; Карл III — 29 млн., соответственно 11 и 18), зато его власть гораздо реальнее, чем власть его предшественников. Нововременное государство, установившееся в Испании в XVIII веке, проходит через разрушение империи. Северная звезда, Швеция, от Густава-Адольфа (1611–1632) до Карла XII (1697–1718), шла по ложному пути. Столетие усилий ради создания mare balticum, mare nostrum. [2] Великая попытка встать в противоток дорого обошлась Швеции. В конце XVI века Шведское государство было наиболее совершенным из северных государств: 1 млн. подданных, послушное дворянство — вот, помимо таланта короля, секрет успехов Густава-Адольфа. Успех оказался коварным — он принес с собой ответственность на Северном море за балтийскую империю: Карелию, Ингрию, Эстонию, Ливонию, западную Померанию и Бремен. Империя не только обеспечивала контроль за хлебной торговлей, но и ставила заслон на пути выхода к морю растущим колоссам — Бранденбург-Пруссии и России. Победа была оплачена внутренним ослаблением государства. Выигрывала собственность знати, тем самым подтачивалась основа свободного крестьянского хозяйства. Его продавали, отчуждали, разрушали. Королевский домен сокращался, и из недр возникало архаичное сеньориальное государство. В середине XVII века корона и свободные крестьяне не сохранили и 30 % земель, все остальное принадлежало знати. Столетием ранее соотношение было примерно таким: 50,28 и 32 % — у крестьян, короны и знати соответственно.
2
Балтийского моря, нашего моря {лат.). — Примеч. ред.
Швеция XVIII века, которую поражение спасло от возможности стать бесполезной империей, в течение шестидесяти лет удвоила свое население и восстановила нововременное государство, отсроченное на столетие имперской авантюрой.
Семнадцатый век был губительным для архаичных империй.
Принести протестантской Германии благо нововременного государства выпало на долю курфюршества Бранденбургского. Собиратель земель Средней Германии, колонизатор разоренной страны, курфюршество, ставшее королевством в 1700 году, создает, благодаря стараниям великого курфюрста (1640–1688) и Фридриха-Вильгельма I (1713–1740),атакже благодаря гению Фридриха II (1740–1786), военную мощь, почти сравнимую с австрийской. Примерное равенство сил менее чем пятимиллионного государства и в 6 раз более многонаселенной Австрии, достигнутое около 1760 года, достаточно ясно доказывает преимущество среднего государства в классическую эпоху.
Что касается Франции, первой державы классической Европы, то она огромна, плотно населена и крепка. Ее население на территории 450–520 тыс. кв. км увеличивалось при значительных колебаниях с примерно 15 млн. жителей в 1610 году до 17 — в 1640-м, 19 — в 1680-м, 17 — к 1715-му, 22 — к 1750-му и 24 — около 1770 года. Измерялась ли мощь французской монархии мерой ее собственной силы и чрезвычайно благоприятной конъюнктурой, которая поддерживала ее с 1640 по 1690 год? Захват Эльзаса был случайным, возвращение бургундского наследства — постепенным, движение к старой границе по Шельде — досадным произволом. Подводился ли итог оставленным попыткам, начиная с возможного захвата империи в 1658 году до разрушения испанской монархии, отвергнутого ради разумно выбранного принятия испанского наследства в 1700 году? Франция, наиболее могучее из государств классической эпохи, сознательно отвергла имперский путь ради внутреннего совершенствования.
С 1624 по 1690 год, включая период паузы 1648–1652 годов, происходит беспрецедентная трансформация. По завершении религиозных войн, по смерти уже Генриха IV, какая неоднородность, сколько уступок от провинции к провинции!
На местах короля представляли местные чиновники-землевладельцы, а с некоторых пор и наследственные собственники своей должности. Преданность чиновников спасла государство во времена кризиса Лиги. Но усердие чиновников зависело от согласования их интересов с интересами короля. Кроме того, королевские чиновники не соприкасались непосредственно с крестьянским населением. В качестве перегородки и даже посредника между ними и простонародьем продолжала выступать сеньория. У нее тоже были свои приставы. В начале XVII века еще существовала жестокая конкуренция между королевскими чиновниками и приставами сеньориальных судов. В руках короля было лучшее, но не все. В отсутствие армии, в отсутствие полиции отправление правосудия оставалось в руках мелкого дворянства. Вот что объясняет парадоксальное могущество протестантской партии: 8—10 % населения, 45–50 % мелкого сельского дворянства еще в начале XVII века. Вот что объясняет первоначальный успех великих народных восстаний времен правления Ришелье, восстания в Нижней Нормандии, особенно восстания «босоногих» 1639 года, пользовавшихся с самого начала если не помощью, то благожелательным нейтралитетом деревенской сеньории.
В реальном управлении провинциями существовала еще большая неоднородность. Периферия (около 200 тыс. кв. км) противостоит центру, парижскому бассейну в широком смысле, древнейшему королевскому домену. Не говоря о границах, заметим, что два епископства (Верден, Туль) и Мец (город, к которому в 1632 году присоединилось епископство Мец) — территории империи, захваченные после 1552 года, но пребывавшие в неопределенном состоянии до 1648 года, имели очевидно особое положение, но даже внутри королевства оставалось обширное поле для упорной деятельности. Например, Шароле в Бургундии. Его судьба была парадоксальным образом связана с графством Бургундским, «испанским» Франш-Конте до 1678 года. Приобретенное в 1477 году, переуступленное в 1493-м, Шароле имело в качестве сеньора короля Испании, а в качестве суверена — короля Франции. В 1561 году жалобы на месте рассматривал королевский бальи. С 1561 по 1678 год королевская администрация постепенно заменяет администрацию сеньориальную. Нимвегенский договор в отношении Шароле скорее закрепил существующую тенденцию, чем создал новую ситуацию. Его юридическими антиподами, если угодно, являлись жители Домба на восточном берегу Соны. Этот небольшой кусок домена коннетабля Бурбонского, конфискованный в 1523 году, был головоломкой для юристов, рассматривавших его по преимуществу как аллод, суверенный принципат, государем которого являлся король Франции. Ни единой жалобы жителей Домба не выходит за пределы местного парламента и суверенного совета Домба. Надо ли удивляться бретонской обособленности, которая оставалась почти неприкосновенной до 1689 года, до момента водворения в Ренне интенданта — на полвека позже, чем по всему остальному королевству, — благодаря сильным антианглийским настроениям в войне с Аугсбургской лигой? Надо ли удивляться обособленности Дофине и Прованса (Дофине и Прованс находились за пределами старой средневековой границы, теоретической, так сказать, границы королевства), обособленности лангедокской, поддерживаемой парламентом Тулузской лиги, Генеральными штатами, языком, введением гражданского права и значительным протестантским меньшинством? Можно понять тревогу и страх Лангедока, когда несносный Гастон Орлеанский в 1632 году вовлек в заговор на самых границах Испании Монморанси, крестника Генриха IV, первого барона королевства и правителя этой непростой провинции. Однако же Лангедок с XIII века был в основном подчинен королевскому домену.
Но в начале XVII века еще в течение нескольких десятилетий продолжают существовать некоторые пережитки прав крупных феодалов. Домены Вандомского рода (Вандомуа, Конде, Энгиен) были возвращены в 1607 году. Как и домены Альбре. Но Беарн-Наварра была связана с Францией только личной унией вплоть до 1620 года, и ее обособленность отражалась в королевской титулатуре до 1791 года. До 1620 года в Беарне, население которого на 95 % было католическим, а знать протестантской, достояние средневековой церкви оставалось в руках реформатской церкви. Потребуется война для устранения такой аномалии, следствия присоединения Альбре к Реформации в XVI веке. Графство Овернское (не путать с одноименным герцогством, столицей которого был Риом, ось владений предателя, коннетабля Бурбонского) до 1589 года оставалось унаследованной от мужа долей Екатерины. Вот что, вкупе с трудностями рельефа, вероятно, объясняет проблемы присоединения Оверни в первые годы правления Людовика XIV, несмотря на все усердие администрации Кольбера.