Дар Прозерпины
Шрифт:
– А может, на нем невидимыми чернилами адрес выведен?
– Да брось ты чепуху молоть!
– Слушай! Придумал! Смотри, если на конверте что-то писали, то ручкой или какой-нибудь другой письменной принадлежностью неизбежно нажимали, и на конверте должны остаться вмятины.
Фрумкин, если честно, не очень понял про вмятины, но идеей Подольского заинтересовался.
– А как мы проверим это?
– Очень просто, надо положить кальку на конверт и попробовать карандашиком аккуратненько заштриховать.
– Хорошо, а как мы это сделаем?
– Очень просто, ты же помнишь, я тут недалеко живу, в пятиэтажке через два дома.
Фрумкину ничего не оставалось, как согласиться, и они вдвоем быстрым шагом направились к Подольскому на квартиру. Привычным движением распахнув дверь, Подольский бросился, словно заправский сыщик, собирать необходимые вещи для проведения эксперимента, велев Фрумкину отправляться с конвертом на кухню. Усевшись за стол, заговорщики принялись за дело. Подольский взял инициативу в свои руки и ни за что не хотел доверить столь важное предприятие Фрумкину, которому оставалось лишь наблюдать за его ловкими движениями – будто тот уже не раз проделывал такое. Однако, как Виктор ни старался, ничего не выходило. Он тщательно штриховал кальку, подкладывая под нее то одну, то другую сторону конверта, смотрел на просвет, проводил подушечками пальцев, но все без толку. Импровизированный сыщик даже вспотел.
– Ладно, пойду, – сказал Фрумкин. – Спасибо, конечно, за помощь, но мне пора.
– Как пора? Куда пора?
– Так…
– Куда ты пойдешь? Мы же не знаем адресата?
Это «мы» крайне не понравилось почтальону и неприятно резануло слух. Будто они с Подольским уже одна команда или оба в чем-то замешаны.
– Ладно, мне пора, – уже тверже сказал Фрумкин и порывистым движением, словно выхватывая заведомо выигрышный лотерейный билет, взял со стола конверт без адреса, с которым только что безуспешно возился Подольский.
Подольский тоже вскочил и вместе с ним вышел в подъезд. Быстро-быстро закрыл за собой дверь, так что Фрумкин даже не успел пройти хотя бы один лестничный пролет.
– Постой! Куда же ты! – окликнул почтальона Подольский и, перепрыгивая через три ступеньки, сбежал вниз, настигнув Фрумкина у самой подъездной двери.
Фрумкин, оказавшись на улице, глубоко вобрал в грудь воздух и с шумом выдохнул. Как все же хорошо было оказаться на улице, покинув удушливый мрак, царивший в квартире Подольского!
Между тем Подольский и не думал отставать:
– Ну, и что теперь?
– А ничего. Тебе на работу?
– Да. Но мне еще рано, могу помочь тебе.
– Да нет, спасибо, дальше я как-нибудь сам…
– Ну уж нет, я не оставлю тебя в беде. Давай придумаем что-нибудь другое.
– Что, например?
– Ну… – протянул Подольский, – хотя бы вскроем письмо и посмотрим, кому оно обращено, – уже легче будет.
– Виктор, должен тебе сказать, что писем чужих людей я не только не читал, но и не вскрывал.
– Лёва, подумай сам, как ты сможешь выполнить задание, не зная, куда идти, в каком направлении. Вдруг адрес просто забыли написать? А оно срочное, ты сам говорил. В общем, давай соглашайся. А то мы напрасно теряем время. Предлагаю вернуться ко мне и подержать конверт над паром, клей сам и отойдет. И ничего не будет видно, уверяю тебя. Потом мы снова запечатаем письмо, и ты его благополучно доставишь куда следует.
– Так будет же видно, что его вскрывали…
– Да не будет, мы его снова заклеим. Немного помнем, будто конверт на почте завалялся по всяким мешкам и ящикам, и всё в порядке.
– Точно?
– Абсолютно.
– Да
– Фрумкин, решайся. У меня терпение не вечное. Я тебе реальную помощь предлагаю, а ты нос воротишь, – начал обижаться Виктор.
Фрумкин задумался. Отвергая помощь приятеля, он обижает человека и сам остается в непонятной ситуации. А если, действительно, по обращению в письме он сможет узнать, кому оно предназначается? Ведь Фрумкин долгие годы работал на почте и почти всех, где кто проживает, знавал на своей территории… не в лицо, конечно, а по именам и фамилиям.
– Ладно, пошли, – решился он.
Снова поднялись на второй этаж к Подольскому и, не раздеваясь, сразу протопали на кухню. Виктор тут же поставил чайник. Фрумкин достал конверт и передал его Подольскому. Тот покрутил его в руках, еще раз посмотрел на свет.
– Нет, так ничего не видно. Будем вскрывать, – произнес он тоном хирурга.
Чайник начал неуверенно подкипать, потом загудел на полную катушку. Подольский снял крышку и поднял конверт над паром. Сначала довольно долго ничего не происходило, и почтальон уже начал волноваться, что конверт попортится и так ничего и не выйдет. Но его опасения опровергла практика: тонкая клеевая полоска, закреплявшая конверт, стала поддаваться, и письмо, словно по мановению волшебной палочки, раскрылось.
– Ну, смотри! – торжественным голосом произнес Подольский, вкладывая письмо в руки Фрумкина. Тот как-то очумело посмотрел сначала на Виктора, потом на конверт, потом снова на Виктора и неохотно принял конверт дрожащими руками. Подошел к окну и стал неуверенными движениями вынимать его содержимое.
Письмо представляло собой совершенно обычный лист бумаги размером А4. Белый-белый. Просто поразительной белизны, какой Фрумкину никогда доселе не доводилось видеть. Текста было немного. Фрумкин опустил глаза, всматриваясь в то, что там написано. Сообщение занимало всего лишь строчку и состояло из трех коротких слов. «Я В ПУТИ». Фрумкин, ничего не понимая, передал лист Подольскому. Тот прочитал вслух по слогам: «Я-В-ПУ-ТИ» – и также недоуменно уставился на Фрумкина. Оба молчали. Молчало все вокруг. Тишина вдруг тисками сдавила уши, а потом взорвалась громким звуком распахнутого балконного окна дома напротив. Резко померк дневной свет, небосвод заволокло свинцовыми тучами, но дождь не пролился. Набухшие тучи крепко держали влагу.
– Что? Что все это значит? Чертовщина какая-то! В каком пути? Кто в пути? – Последние слова Подольского перешли практически в свист. Он задыхался. Как и Фрумкин. То ли страх, то ли физический спазм сдавил горло. В глазах у обоих резко потемнело, сердце застучало, точно отбойный молоток…
– Мне пора, – только и смог пролепетать Фрумкин и, шатаясь, направился в прихожую, где, не замечая и не разбирая раскиданных ботинок, вешалки, зацепившейся за пальто, раскрытой дверцы шкафа, с трудом распахнул входную дверь, дрожащей рукой найдя замок, вывалился наконец из комнаты на лестничную клетку. Но и здесь ему не было покоя, а потянуло на улицу, – скорей, скорей отсюда. Не помня себя, он сбежал вниз по лестнице и вылетел во двор. Здесь гулял ветер, нагибая и тормоша кроны деревьев, срывая белье с веревок, перетянутых между домами, унося простыни, платки и детские ползунки да маечки неведомо куда. Не останавливаясь, Фрумкин помчался что было духу к Главпочтамту. Скорей! Туда!