Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам
Шрифт:
— То летчицы, а вы, слава богу, балерина, — возразила Софья Александровна. — Можно уже суп наливать?
Дмитрий с нежностью и восхищением смотрел на свою жену. Тася поступила именно так, как ему бы хотелось. И теперь она не отступит, не сойдет со своих позиций, так как ей присуще и чувство ответственности за сказанное, и острое ощущение долга, который ей надлежит выполнить. И он не мог ее отговорить, так как это было бы ложью и притворством с его стороны. И Тася мгновенно поняла бы, что это только поза.
— Спасибо тебе,
— Вы, господа, оба, по-моему, сбрендили, — негодующе вмешалась Софья Александровна. — Тася прежде всего мать. Как можно с этим не считаться!
— У Митюши тоже двое детей, а он пошел на фронт добровольцем, — сказала Тася. — И всё время в самом пекле — на Пулковских высотах. А я буду ставить «русскую» и веселые скетчи где-нибудь далеко от переднего края. А Танюша… Что ж, — Тася легонько вздохнула, — вы ведь не откажетесь посмотреть за ней в мое отсутствие?
— Грешно вам так говорить, Тася-матушка! — всплеснула руками Софья Александровна. — Разве Танечка мне обуза! Я ж совсем не о том… А уж коли решили ехать, то можете быть совершенно спокойны. Пока я жива, с Танечкой ничего не случится.
Обедая, они обсуждали с Тасей разные практические вопросы, связанные с поездкой на фронт. Наступала осень. Гремели последние грозы, и ливневые дожди всё чаще переходили в затяжные, беспросветные, превращавшие почву в черное мягкое месиво. Следовало подумать и об обуви, — хорошо бы получить резиновые сапоги! — и об обмундировании, пригодном для осенней поры. Лучше всего, если проблемой оснащения бригады займется Чарский. У него какой-то свой секретный ход к сердцу Зелепухина.
— Тебе, Чиж, придется позаботиться о топливе на зиму. И для нас, и для Брониславы Игнатьевны… В конце концов, я могу поехать и в своем пальто. Оно теплое. Хорошо бы достать картошки, чтобы Софье Александровне не таскать с базара тяжести…
Так проговорили они до вечера, а в семь часов Тася побежала в театр, на репетицию.
Софья Александровна мыла посуду, кормила Танечку и до поры до времени помалкивала. Только несколько раз тяжело вздохнула, пробормотав едва слышно: «Ох, господи».
Дмитрий пробовал читать, но всё время ощущал на себе укоризненный материнский взгляд. Наконец отложил книгу…
— Мама, ты что-то хочешь спросить?
— Я ничего не говорю, Митя, но только хочу сказать, что пуля не выбирает цели… Танюша может остаться сиротой, а ты — вдовцом.
— Ах, мамочка, я же говорил… Бригада будет работать далеко от линии фронта.
— Всё это так, но вот когда Надя Извольская пошла на ту, прошлую войну сестрой милосердия, ее как раз и ранило очень далеко от окопов… Казалось бы, совсем безопасное место, а вот поди ж ты! Слава богу, не насмерть.
В тот вечер Муромцевы поздно легли спать. Тася сразу же крепко заснула, а мама всё ворочалась на твердом своем ложе из чемоданов, всё вздыхала, и Дмитрий тоже не
— Есть варианты? — осведомился на другое утро Королев, лишь только Дмитрий появился в отделе.
— Скажем, две трети варианта… есть режиссер и есть балетмейстер. Не хватает дирижера.
— Кого же предлагаешь?
— Залесскую. Она и балетмейстер, и режиссер. Можем оформлять.
Королев посмотрел на Дмитрия поверх съехавших к кончику носа очков.
— Шутить изволите, Дмитрий Иванович! При чем тут Залесская?
— Она хочет поехать. Только и всего.
— А девочка?
— Ну, это уже наша забота, Константин Васильевич! Лучше скажи — подходит ее кандидатура?
— А почему же нет? Профессиональна, энергична, дисциплинированна. Но ты-то ее отпустишь?
— Смешной вопрос. Жена да убоится мужа своего… У нас, Костя, так не водится.
— Молодец она у тебя, Дмитрий! Что касается меня, то буду всячески поддерживать ее кандидатуру. А вот с дирижером… Неужели старика Вазерского придется тревожить!
Но и этот трудный вопрос разрешился легко, хотя и несколько неожиданно. В дверь постучали, и на отрывистое королёвское «войдите» в кабинете появился Михаил Юльевич Школьников.
— Быть может, у вас найдется минутка для разговора? — спросил он, подыскивая место для своей старой фетровой шляпы. В конце концов он сел и положил шляпу к себе на колени.
— Один на один? — спросил Королев.
— Ну почему же! Дмитрий Иванович нам никак не помешает. Скорее напротив…
— Тогда мы вас, Михаил Юльевич, слушаем.
— Я только что узнал от Залесской, что формируется какая-то фронтовая бригада и будто Залесская в эту бригаду уже включена.
— Так оно и есть. Залесская вас правильно информировала.
— У меня к вам огромная просьба… — Школьников надел шляпу на свой левый кулак и попробовал превратить ее в волчок. — Дирижер в эту бригаду нужен?
— Да, мы как раз об этом говорили…
— Прошу включить в бригаду меня. Я очень хочу поехать.
Королев откинулся на спинку кресла и очумело посмотрел на Дмитрия. Тот, в свою очередь, вытаращил глаза на Школьникова и его шляпу, медленно вращающуюся вокруг поднятого кулака. Да, это тоже походило на близкий разрыв фугасной бомбы.
— Но как же, Михаил Юльевич… У вас же… того… нога… — пробормотал Королев.
— Так ведь это у меня не органический недостаток, — стал разъяснять Школьников. — А в некотором роде результат шока. Давно уже всё прошло. — Он вскочил и, бросив шляпу на сиденье стула, взмыл в воздух как кенгуру. И весьма удачно, с эдаким лихим изяществом, приземлился. — Видите, прыгнул — и хоть бы что.