Демид. Пенталогия
Шрифт:
– Феррера, сюда!
– завопил я. Я потянул Лурдес за руки, пытаясь вытащить ее из песчаной воронки. Но она застонала так, что мне самому стало плохо. Она закусила губу до крови. Она почти не могла говорить.
– Жжет… Не тяни… - прошептала она.
– Надо раскопать там… Убей его, Мигель. Пожалуйста!
Я подскочил к ее ногам, затянутым в песок почти по колено, и заработал передними конечностями как собака, роющая яму. Песок разлетался легко, и скоро я увидел, что ступни Лурдес утонули в чем-то, похожем на огромный багрово-красный помидор. Только помидор этот был хищным. Блестящая кожа его двигалась, он недовольно двигался в своей
Я взял кинжал в руку. Я не ударил наотмашь, чтобы не нанести вреда Лурдес. Я осторожно воткнул в шар кончик ножа, острый, как скальпель, и начал препарировать этот шар.
Не знаю, чувствовал ли этот кошмарный «помидор» боль. Может быть, и нет. Все-таки он был растением. Но подземному монстру, кем бы он ни был, вовсе не хотелось расставаться со своей добычей. Ему не понравилось, что я режу его ножом. Конвульсия прошла волной от шара вдоль тропы. В трех метрах сзади от меня песок взметнулся фонтаном. И из новой воронки, которая образовалась там, выпростался корень. Может быть, это было хвостом твари, спрятавшейся в песке, а может - щупальцем. Но это была та же самая тварь, потому что на длинном отростке, толщиной с мою руку, сидело бесчисленное количество багровых шаров, подобных тому, который схватил Лурдес. Некоторые из них были маленькие, как бородавки. Другие - крупнее, с кулак, они напоминали нагноившиеся нарывы. А самый большой из них несся на меня, как лиловый футбольный мяч с открытой зубастой пастью, и тащил за собой весь хвост. Я выпустил свой нож и отпрыгнул назад. Зубы клацнули в воздухе, не дотянувшись до меня полметра. А дальше я, не думая, ударил ногой по «мячу». Получился неплохой футбольный удар, сам Майкл Оуэн [Известный английский футболист.] оценил бы его. «Мяч» оторвался от своего отростка, описал дугу в воздухе, врезался в дерево и разлетелся вдребезги, как и положено помидору. Потек по стволу вниз огромной томатной кляксой.
Хвост, лишившись главного кусательного органа, трусливо заскользил обратно в песчаную яму. Лурдес сама уже схватилась за нож, резала свой шар, оказавшийся на редкость упругим и живучим, распластывала его на полоски. Шар вдруг разинул пасть и с чмокающим звуком выплюнул ступни Лурдес. Ее отбросило на несколько шагов от воронки. Разлохмаченный шар закрутил головой и скрылся в окровавленном песке.
– Скотина!
– Я плюнул прямо в осыпающуюся воронку.
– Как твои ноги, Лурдес?
– Не знаю… - Она сидела на земле и рассматривала лодыжки, ощупывала их, морщась от боли.
– Он так сжал ноги… Я думала, что он сломал мне кости. Кошмар…
– Нужно перевязать, - Я опустился на колени рядом с Лурдес и взял ее ножку в свои руки. Выше щиколоток девушки шел ряд мелких кровоточащих разрезов, словно она попалась в капкан с зубьями.
– Лурдес, милая моя девочка, тебе больно?
– Очень больно.
– Лурдес медленно приходила в себя.
– Но это неважно. Главное, чтобы я смогла идти сама. Потому что ты не сможешь донести меня. Нас сожрет по пути какой-нибудь другой bastardo de verdura.[ Овощной ублюдок (исп.).]
– Все будет хорошо, - бормотал я, когда перевязывал ноги Лурдес полосками ткани, оторванными от подола ее
– Сейчас мы сделаем красивую повязочку и поцелуем нашу маленькую бедненькую девочку, и все сразу пройдет. И наши ножки сами побегут по дорожке. Добрый доктор Айболит всех излечит-исцелит. Пришла к Айболиту лиса. Меня укусила оса. А потом зазвонил телефон. Кто говорит? Слон. Мне, говорит, надо сто тонн мармелада…
Лурдес терпела. Она слушала, как я плету ласковую чушь на русском языке, и молчала, только иногда сильно сжимала мое плечо, когда уже было трудно выносить боль.
– Где Габриэль?
– спросила вдруг она.
– Впереди. Мы догоним его.
Я и так старался не думать, где Феррера. Если уж сам Габриэль Феррера не смог прийти нам на помощь, то, значит, с ним случилось что-то поистине ужасное. Либо… Либо он бросил нас. Что было бы еще ужаснее, потому что я верил Феррере больше, чем самому себе, и втайне поклонялся ему. Я собирался стать таким же, как он, - в перспективе, лет через двадцать.
Первые шаги дались Лурдес с трудом. Но потом она притерпелась. Она была просто молодцом, моя Лурдес. Конечно, она была не такой сильной, как моя Цзян, но терпения ей было не занимать.
Мы двигались медленно, я почти тащил Лурдес на себе. Но все же мы двигались прочь от Дьявола. И если бы кто-нибудь сказал мне, что всем нам придется вернуться обратно к Дьяволу, я не поверил бы этой глупой шутке.
Я надеялся, что мы сбежим от Дьявола. Просто сбежим.
2
Ферреру мы нашли очень скоро, метров через пятьдесят. Мы могли и не заметить его, потому что он не находился на тропинке. Он висел сбоку от нее. И только потому, что я крутил головой во все стороны, пытаясь предупредить возможную атаку какой-нибудь новой твари, я увидел его покачивающиеся лаковые ботинки.
Он висел в десяти шагах от тропы, метрах в двух от земли. Я видел его брюки, уже не безукоризненно наглаженные, мятые и испачканные землей, его разорванную рубашку и золотой крест на волосатой груди, его мощные руки, безвольно, мертво свисающие вдоль тела. Лица его я не видел. Голова его была скрыта за длинными черными листьями дерева неизвестной мне породы.
– Лурдес, стой.
– Я никак не мог успокоить свое сердце.
– Я вижу Ферреру.
– Где он?!
– Лурдес слепо зашарила глазами вокруг.
– Тебе лучше не смотреть…
Конечно, Лурдес сразу же увидела его и замахала рукой.
– Габриэль! Габриэль! Мы здесь! Слезай! Габриэль Феррера, или тот, кто еще недавно был Габриэлем Феррерой, само собой, не отвечал. Он висел молча. Было какое-то движение там, я видел, что что-то бледное шевелится во мраке. Только это не выглядело как движение самого Ферреры. Что-то ползало по нему - словно большие грязно-серые желваки перекатывались по его груди.
– Габриэль, спускайся! Хватит валять дурака!
– Он не спустится, - хрипло сказал я.
– Почему?
– Лурдес смотрела на меня с недоумением.
– Он сейчас слезет. Ты слышишь, как он поет? Он поет «Besame mucho». Он просто еще не знает, что мы нашли его. Он шутит. Он думает, что хорошо спрятался.
– Он не спустится.
– Я еле сдерживался, чтобы не упасть лицом на землю, не закрыть голову руками, чтобы не видеть и не слышать ничего.
– Он не спустится. Потому что повешенные сами не слезают. Они так и висят, пока кто-нибудь не перережет веревку.