Десять дней которые потрясли мир
Шрифт:
Программа нашей газеты - это программа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.
Вся власть Советам - в центре и па местах!
Немедленное перемирие на всех фронтах! Честный демократический мир народов!
Помещичья земля - без выкупа крестьянам!
Рабочий контроль над производством!
Честно созванное Учредительное собрание!..".
Любопытно привести здесь еще отрывок из той же газеты, из органа тех самых большевиков, которых весь мир так хорошо знает в качестве германских агентов:
"Германский кайзер, покрытый кровью миллионов, хочет двинуть свои войска на Петроград. Призовем на помощь против кайзера немецких
Революционная власть, подлинное революционное правительство, опирающееся на армию, флот, пролетариат и крестьянство...
Такое правительство обратилось бы через головы дипломатов, союзных и вражеских, непосредственно к немецким войскам. Оно заполнило бы немецкие окопы миллионами воззваний на немецком языке... Наши летчики распространили бы эти воззвания на немецкой земле...".
А в Совете республики пропасть между обеими сторонами с каждым днем становилась все глубже.
"Имущие классы,- восклицал левый эсер Карелин,- хотят использовать революционный аппарат государства, чтобы приковать Россию к военной колеснице союзников! Революционные партии решительно против такой политики..."
Престарелый Николай Чайковский, представитель народных социалистов, высказался против передачи земли крестьянам и стал на сторону кадетов:
"Необходимо немедленно же ввести в армии строгую дисциплину... С самого начала войны я не переставил утверждать, что заниматься социальными и экономическими реформами в военное время - преступление. Мы совершаем это преступление, хотя я не враг этих реформ, ибо я социалист...".
Выкрики слева: "Мы не верим вам!" Громовые аплодисменты справа...
Аджемов заявляет от имени кадетов, что вет никакой необходимости объяснять армии, за что она сражается, так как каждый солдат должен понимать, что ближайшая цель - это очищение русской территории от неприятеля.
Сам Керенский дважды выступал со страстными речами о национальном единстве, причем в конце одной из этих речей расплакался. Собрание слушало его холодно и часто прерывало ироническими замечаниями.
Смольный институт, штаб-квартира ЦИК и Петроградского Совета, помещается на берегу широкой Невы, на самой окраине города. Я приехал туда в переполненном трамвае, который с жалобным дребезжанием тащился со скоростью улитки по затоптанным грязным улицам. У конечной остановки возвышались прекрасные дымчато-голубые купола Смольного монастыря, окаймленные темным золотом, и рядом - огромный казарменный фасад Смольного института в двести ярдов длиной и в три этажа вышиной с императорским гербом, высеченным в камне, над главным входом. Кажется, он глумится над всем происходящим...
При старом режиме здесь помещался знаменитый монастырь-институт для дочерей русской знати, опекаемый самой царицей. Революция захватила его и отдала рабочим и солдатским организациям. В нем было больше ста огромных пустых белых ком-пат, уцелевшие эмалированные дощечки на дверях гласили: "Классная дама", "IV класс", "Учительская". Но над этими дощечками уже были видны знаки новой жизни - грубо намале-ваниые плакаты с надписями: "Исполнительный комитет Петроградского Совета", или "ЦИК", или "Бюро иностранных дел",. "Союз солдат-социалистов", "Центральный совет всероссийских профессиональных союзов", "Фабрично-заводские комитеты", "Центральный армейский комитет"... Здесь же находились цеп-тральные комитеты политических партий и комнаты для их фракционных совещаний.
В
В обширной и низкой трапезной в нижнем этаже по-прежнему помещалась столовая. За 2 рубля я купил себе талон на обед, вместе с тысячью других стал в очередь, ведущую к длинным столам, за которыми двадцать мужчин и женщин раздавали обедающим щи из огромных котлов, куски мяса, груды каши и ломти черного хлеба. За 5 копеек можно было получить жестяную кружку чая. Жирные деревянные ложки лежали в корзинке. На длинных скамьях, стоявших у столов, теснились голодные пролетарии. Они с жадностью утоляли голод, переговариваясь через всю комнату и перекидываясь незамысловатыми шутками.
В верхнем этаже имелась еще одна столовая, в которой обедали только члены ЦИК. Впрочем, туда мог входить кто хотел. Здесь можно было получить хлеб, густо смазанный маслом, и любое количество стаканов чая.
В южном крыле второго этажа находился огромный зал пленарных заседаний. Во времена института здесь устраивались балы. Высокий белый зал, освещенный глазированными белыми канделябрами с сотнями электрических лампочек и разделенный двумя рядами массивных колонн. В конце зала -возвышение, по обеим его сторонам - высокие разветвленные канделябры. За возвышением - пустая золоченая рама, из которой вынут портрет императора. В дни торжеств на этом возвышении собирались вокруг великих княгинь офицеры в блестящих мундирах и духовенство в роскошных рясах.
Напротив зала находилась мандатная комиссия съезда Советов. Я стоял в этой комнате и глядел на прибывавших делегатов - дюжих бородатых солдат, рабочих в черных блузах, длиннобородых крестьян. Работавшая в комиссии девушка, член плехановской группы "Единство" (См. "Вступительные замечания и пояснения".Дж. Рид.), презрительно усмехалась. "Совсем не та публика, что на первом съезде,- заметила она.- Какой грубый и отсталый народ! Темные люди..." В этих словах была правда. Революция всколыхнула Россию до самых глубин, и теперь на поверхность всплыли низы. Мандатная комиссия, назначенная старым ЦИК, отводила одного делегата за другим под предлогом, что они избраны незаконно. Но представитель большевистского Центрального Комитета Карахач только посмеивался. "Ничего,- говорил он,- когда начнется съезд, вы все сядете на свои места..."
"Рабочий и Солдат" писал:
"Обращаем внимание делегатов нового Всероссийского съезда на попытку некоторых членов организационного Бюро сорвать съезд распространением слухов, что съезд не состоится, что делегатам лучше уехать из Петрограда... Не обращайте внимания на эту ложь... Наступают великие дни...".
Было совершенно ясно, что ко 2 ноября (20 октября) кворум еще не соберется. Поэтому открытие съезда отложили до
7 ноября (25 октября), но вся страна уже всколыхнулась, и меньшевики и эсеры, видя, что они побиты, резко переменили тактику. Они принялись слать отчаянные телеграммы своим провинциальным организациям, чтобы те посылали на съезд как можно больше делегатов из "умеренных" социалистов.