Девушка в тюрбане
Шрифт:
Наутро Бернхард попросил, чтобы мастер Эр не откладывал отъезда — для всех будет лучше не нарушать заведенного порядка, да и ему удобнее добраться до Копенгагена ранним утром. Никто не уговаривал его задержаться, багаж погрузили на повозку, и снова ван Рейк сел на козлы рядом с возницей.
Проехав каменный мост, свернули налево, купец оглянулся на фасад внушительного замка, но повозка то ли попала в яму, то ли наехала на камень, ван Рейка тряхнуло, он сел поудобнее, чтобы не упасть.
Четыре дня спустя голландское судно отплыло из копенгагенского порта, увозя ван Рейка на родину.
Бернхарду
Бернхарда после смерти заменил достойный наследник, лавка в Схевенингене по-прежнему осталась центром широкой торговли предметами искусства, прославленным на пол-Европы.
Яну было под сорок, когда однажды февральским утром ему подали письмо с незнакомой печатью.
Оно гласило:
«Мессер Иоганнес ван Рейк, Вы, вероятно, с трудом припомните мое имя, хотя Ваше мне хорошо известно. Вы знаете, что мессер Бернхард незадолго до Вашего рождения гостил у моего отца и привез ему картину, по сей день самую ценную в нашей коллекции, которую мы собирали долгие годы. Перед смертью, много лет назад, отец говорил мне об этой картине с особой любовью, и сама я тоже питаю к ней глубокую привязанность. Случилось так, что события вынуждают меня навсегда покинуть отчий дом и все, что в нем хранится. Но прежде чем это произойдет и пока я еще имею права на недвижимость Херфёльге, мне хотелось бы, чтобы картина, приобретенная у Вашего отца, вернулась к Вам. Не знаю, представляете ли Вы себе ее ценность, — это портрет в три четверти: девушка с жемчужной сережкой, в тюрбане.
Еще несколько месяцев я буду хозяйкой дома, который открыт для Вас в любое время, когда бы Вы ни надумали приехать, как он был открыт для мессера Бернхарда, Вашего отца. Надеюсь, что в память о нем Вы не замедлите откликнуться на мое приглашение.
И действительно, Ян ван Рейк поспешил отправиться в свое первое путешествие к берегам Дании, выбрав путь от Голландии к Северному морю, затем в пролив Каттегат и вдоль островов к Балтийскому морю.
ПОСЛЕДНЕЕ ПОРУЧЕНИЕ
Когда Карл V решил покинуть Брюссель и удалиться на край света, в один из монастырей Эстремадуры, само упоминание о котором наводило уныние и отчаяние на небольшую группу знатных фламандцев, призванных разделить судьбу монарха, он вспомнил о доне Луисе Кисаде.
Младший отпрыск старинного семейства из Вальядолида, он располагал весьма скромным состоянием, но благородство происхождения обязывало его хранить верность своему роду и императору, которому он преданно служил в молодости при дворе. Затем по воле случая и прихоти суверена ему пришлось расстаться со светской жизнью, которой он, по существу, не дорожил: искренний и порывистый по натуре, он неуютно чувствовал себя среди придворных. Дон Луис охотно удалился в свое именье близ Вальядолида, не теряя при этом
Впрочем, сам монарх с пониманием отнесся к причинам, побудившим дона Кисаду удалиться от двора, — быть может, именно из респекта к достоинствам идальго, — позволил ему исчезнуть из вида, а не возвысил.
Однако, готовясь в последнее путешествие, Карл выразил желание, чтобы дон Кисада стал первым лицом его свиты, надежным и незаменимым министром двора, и служил ему до смертного часа.
Прежде чем бискайское судно «Бертандона», на котором плыл император, вышло из Флиссингена, регентша Вальядолида отрядила к дону Кисаде гонца с приказом явиться через десять дней в порт Ларедо и встретить гостя, возвращавшегося без светских почестей и титулов на родную землю.
В доме дона Луиса не были избалованы королевскими посланиями, а это вдобавок содержало малоприятную весть. Сам хозяин вышел навстречу гонцу, принял из его рук письмо с королевской печатью и прочел краткое предписание. У донны Хуаны, регентши, тон был столь же повелительный, как у ее отца, дону Луису показалось, что время потекло вспять и он вернулся по крайней мере лет на двадцать назад. Двадцать восьмого сентября император должен был высадиться в Ларедо, оставалось ровно десять дней — такой срок отвела ему Хуана, чтобы проститься с семьей и выехать.
Этих дней дону Луису с лихвой хватило на то, чтобы прийти в отчаяние, окинуть прощальным взглядом имение, горько пожалеть об утраченном покое и задуматься о превратностях своей коварной судьбы. Но ему даже в голову не пришло отказаться.
Утром двадцать пятого сентября он замешкался в патио своего дома, наблюдая за погрузкой немногочисленных вещей, которые понадобятся ему в новой жизни; возница отправлялся удобными дорогами на юг — в монастырь Святого Иеронима в Юсте, а дон Луис — на север, к берегам Бискайи, чтобы прибыть туда до того, как корабль бросит якорь в порту. В путь идальго отправился ранним утром.
За весь день навстречу не попалось ни одной живой души; ему предстояло как можно скорее добраться до кантабрийского побережья; перед ним простиралась равнина, голубоватые очертания гор вырисовывались вдали, на горизонте, еще окутанные туманом. Он намеренно отклонился на несколько миль от прямой, соединявшей Вальядолид с Ларедо, и, оставив в стороне Бургос, путешествовал в одиночестве; слева от города высился средь полей одинокий собор, будто вокруг него не было никакого жилья. Наконец горная цепь приблизилась и равнина уступила место первым темно-зеленым холмам, поросшим густыми пиниевыми рощами. Заночевал он в таверне в Вильярдиего у подножия перевала Парамоде-Маса, который должен был преодолеть.
Усталый вид путника и его скромный багаж не вызвали у хозяина особого почтения — постояльцу предложили тюфяк в каморке за кухней, все остальное занимал бискайский купец, направлявшийся на юг. Дон Луис не сетовал, по правде говоря, он даже не посмотрел вокруг, когда служанка со свечой в руках проводила его к месту ночлега, отдернула занавеску, отделявшую закуток от кухни, приподняла свечу и обвела по кругу, кое-как осветив постель в нише. После чего задернула занавеску и вышла.
— Свет! Оставьте мне свет! — крикнул дон Луис. Служанка вернулась и снова отдернула занавеску.