Дом Утраченных Грез
Шрифт:
Тут женщина второй раз и с прежней силой ударила его по лицу. И закричала на Манусоса, который переводил:
– Она опять просит прощения, но она говорит, что духи на тебе так и кишат. Духи не дают ей увидеть то, что нужно. Приходится сгонять их с тебя. Она говорит, чтобы ты не принимал это на свой счет.
– Не принимать на свой счет? – переспросил Майк, потирая теперь челюсть, по которой пришелся второй удар.
Женщина, продолжая тараторить по-гречески что-то непонятное, встала, пошла в другой конец комнаты, хлебнула что-то из пластикового стаканчика, снова уселась и подняла ладони Майка.
– Она же не собирается опять
Женщина взяла его за щеки и сделала движение, словно собираясь поцеловать. Майк вжался в спинку стула.
– Открой рот! – крикнул Манусос.
– Что?
– Открой рот! Делай, что говорю!
Майк разинул рот, и старая карга брызнула ему чем-то в самое горло. Чем-то ужасно жгучим.
– Глотай, Майк! Глотай! – закричал Манусос.
Майк, давясь, вскочил со стула, закашлялся и невзначай проглотил жидкость. Потом перегнулся пополам, продолжая кашлять. Старуха ласково похлопала его по спине и дала стакан ракии. Майк осушил его, чтобы избавиться от горького привкуса во рту.
– Ну все! – завопил Майк, придя в себя. – С меня хватит!
Старуха сказала что-то Манусосу.
– Она знает, что ты сделал в церкви, так она говорит.
Майк застыл на месте.
– Что? Что она такого знает?
– Что ты осквернил церковь. Что ты сделал, Майк? – Пастух смеялся.
– Поцарапал фреску.
Он опустился на стул. Рот у него онемел. Ракия ударила в голову. Язык не слушался.
– Смотри на глаз, – сказала женщина.
Майк понял ее и сосредоточил все внимание на глазе, изображенном на стене. Но изображение расплывалось перед ним. Веки против воли закрывались, и он никак не мог их удержать.
– Не спи! – закричала она. – Это ты!
И Майк почувствовал новый удар по лицу, но боли на сей раз не испытал. Ему стало смешно. Очередной удар по лицу, и ее голос как бы издалека:
– Не спи!
Он улыбнулся и сосредочился на изображении глаза. Но теперь комнату омывал мерцающий белый свет, и он был в ней один. Нет, это была уже не комната старухи, каким-то образом он перенесся в деревню, в Церковь Девы Непорочной, и смотрел на глаз, изображенный над алтарем. Он почувствовал облегчение. Дом близко. Он был измучен, ничего не понимал, но, по крайней мере, можно было идти домой. Он снова посмотрел на глаз и увидел, что его покрывает красная краска. Она блестела, как свежая, еще стекала по стене. Но что-то в ней было не так.
Краска текла не вниз, а вверхпо стене, собираясь в одной центральной точке. Здесь она разбивалась на капли, фонтаном отделялась от стены и летела но длинной дуге точно в жестяную банку. Майк захихикал, забавляясь этим фокусом. Все происходило наоборот. Потом он заметил, что банка с краской находится в чьих-то, неведомо чьих, руках. Руки вынесли банку из церкви. Майк пошел следом. Стояла глубокая ночь. На деревенских улицах не было ни души.
Майк, следуя за руками, спустился на берег. Руки остановились у перевернутой лодки, наполовину выкрашенной той же красной краской. Валявшаяся на земле крышка от банки прыгнула прямо в руки, которые плотно закрыли банку. Потом краска вернулась на свое место, под лодку. Руки направились по пляжу к дому Майка. Майк за ними – в дом, а потом в постель. И только улегшись и посмотрев на руки, Майк понял, что они – его собственные. Рядом, в постели, спала его жена.
– Ким! – закричал он. – Ким!
Старуха била его по лицу. Майк
– ~ Это я сделал? – спросил он по-гречески. – Это был я?
Старуха не ответила. Она встала и направилась к буфету. Манусос смотрел на него со странным выражением.
– Это наверняка было со мной во сне. Однажды, когда я дома вставал ночью и ходил, не помня себя.
– Она говорит, что тобой овладел дух.
– Манусос, что происходит?
– Успокойся. Делай, как она говорит.
Женщина вернулась с большим листом бумаги и карандашом. Сунула их Майку и сказала:
– Имя. Пиши.
Майка слегка подташнивало. Нужно было собраться с силами и сосредоточиться, чтобы писать. Когда он написал свое имя, женщина выхватила у него бумагу, взглянула, что он написал, и раздраженно скомкала. Сходила за новым листом.
– Дорогая! – закричала она. – Бумага дорогая! – Бумага между тем была обычная, писчая. – Не порть ее, как дурак! Пиши на греческом! На греческом. Я не могу читать всякую чепуху! На греческом.
Майку пришлось сделать усилие, чтобы припомнить греческий алфавит. В голове еще был туман. Он написал:
Она снова взглянула, потеребила кончик носа и, похоже, осталась довольна тем, что он написал.
– Теперь – где ты родился.
Майк написал:
Она с трудом произнесла:
– Ковентри. – Потом сказала: – Теперь – место смерти.
Майк ясно расслышал слово – танатос,смерть. Но это было бессмысленно. Он обернулся к Манусосу за помощью.
22
Майкл Хэнсон.
– Она говорит, – сказал пастух, – что ты знаешь, где умрешь. Она говорит, все это знают, и ты должен минутку подумать.
Майк задумался. Он не представлял, что она имеет в виду. Покачал головой. Женщина сердито вздохнула, и вдруг ни с того ни с сего в голове Майка мелькнуло слово «Манчестер». Его он и написал:
– Имя отца, – сказала она.
– Имя матери.
23
Джозеф.
Когда Майк закончил писать, она схватила лист и обвела кружком все слова. Встала, принесла большое блюдо и положила лист туда. Зажгла свечи и ладан. Майк узнал знакомый запах мастики. Поднесла огонь к бумаге. Та вспыхнула каким-то театральным пламенем, языки – в фут высотой. Бумага быстро сгорела, оставив на блюде кучку черного пепла.
Женщина поставила блюдо на стол. Села и стала вглядываться в пепел. Майк беспокойно заерзал на стуле. Она осуждающе взглянула на него и вернулась к пеплу.
24
Дебора.