Два очка победы
Шрифт:
Он лежал с закрытыми глазами. Клавдия не отнимала руки.
— А играли прилично, — похвалила она. — Мне понравилось. Не то что раньше. И, знаешь, в дубле у вас приличные ребята! Белецкий, Соломин… Валерка Турбин. Вчера как играли… Прямо кино!
Слушая, он расслаблял ноги, спину, давал отдых мышцам живота и плеч. После такой игры он испытывал одну огромную усталость, хотелось позабыть, что есть футбол, необходимость бегать, напрягаться из последних сил, спешить на перехват к мячу и постоянно, все долгих полтора часа игры, опасаться за собственные ворота.
— Но этот Комов ваш! —
— Да там… почти так и получилось.
— Ты устал? А может быть, помоешься, и мы немножечко пройдемся? Все равно же за Маришкой надо зайти. И к Звонаревым бы заглянули. А, Геш?
Бывая дома редко, наездами, Скачков привык к тому, что Клавдия живет своей, обособленной жизнью, которой он не знал, да и не интересовался. Какие-то у нее компании, знакомства, увлечения. Иногда она затаскивала к своим знакомым и его, но он уклонялся от таких встреч. Не до компаний, когда тащишься домой с таким усилием, словно на каждой ноге по гире! Они там веселятся, чокаются, треп идет о парижских кутежах знаменитого поэта, которого кто-то из присутствующих уподобился видеть «вот так вот, как тебя» в московском «Арагви», о неком завещании известного композитора в пользу опального писателя, о разводе режиссера и актрисы, — и все это с многозначительными недомолвками, с подмигиванием, с пальчиком к губам: дескать, не очень-то об этом следует распространяться, секрет-с… Тут же договаривались, что следует собраться завтра и пойти к одному художнику послушать запись модного перед революцией «Пупсика». И — тоже: где достал? Секрет!
— Геш, ты, конечно, с нами, старичок?
Какое там! Отказываясь, он опускал лицо и начинал сжимать и разжимать пальцы. Не поймут же, что ему через два дня снова выводить ребят на поле и — бегать, выносить тычки, толчки, подножки, удары локтем в шею, в плечи, — сплошные синяки потом! Но пусть бы синяки, и только. А если вдруг сфинтил и убегает подопечный, и ты торопишься за ним, вот-вот догонишь, а он, чувствуя твое дыхание, вдруг врежет с ходу по мячу!.. Хорошо, если выручит Алеха Маркин. А если нет? Кто виноват? Вернее — что? А виноват будет как раз тот час, что ты недоспал, сидя в компании за трепом, виновата рюмка, выпитая, чтобы не оскорбить сердечного расположения к тебе компании.
Для футболиста свободное от игр время — отдых. Совсем другое те, что около футбола, около команды. Для них вот этот треп, вот это околачивание в кругу спортсменов наполняет жизнь каким-то странным смыслом. А как они все принимаются судить о спорте! Можно подумать, что они жизнь провели на поле. А ведь всех знаний только и было, что потолкались возле автобуса с командой, да вот — за столом. Для Клавдии эти поклонники — хлебом не корми. Где-то в компании она и со Звонаревыми познакомилась.
— Ну их, слушай, — отказался Скачков, удобнее устраивая голову. — Потом как-нибудь.
— Не хочешь? Ну, смотри сам. Я в общем-то на всякий случай Валерии сказала, что у меня стирка. У тебя есть что стирать? Давай, выкладывай.
— Там… в сумке… — разбитым голосом сказал Скачков. — Возьми, пожалуйста, сама.
— Господи, Геш! — рассмеялась Клавдия, оглядывая засыпающего мужа. — Ты что это так развинтился
Вместо ответа Скачков невыразительно помаячил вялой рукой и отвернулся к стенке.
Клавдия рассмеялась:
— Старик ты, Геш. Совсем дремучий дед! Ну ладно, отдыхай. И вышла.
В окаменевшей мышце под коленом обозначилась и запульсировала какая-то незначительная, но чрезвычайно болезненная жилка — след старой травмы (шипом порвали ему ногу). Сейчас бы в горячую воду, размять, разгладить… Досадуя, что пропадает сон, Скачков согнул колено, наспех помассировал его, и боль расплылась, отпустила. Из ванной приглушенно долетал убаюкивающий плеск и шум сливаемой воды.
Старик… Да, для футбола он почти старик. Четырнадцать сезонов, не считая нынешнего, выбегал на поле, сыграл сотни матчей, у себя и за границей, и если прикинуть, что за каждую игру терял по три, а то и по четыре килограмма, то получалась убедительная арифметика; центнеры оставил он на футбольном поле. А износ сердца? А нервов?.. Поэтому, когда в прошлом году его так оскорбительно отстранили от команды, то Клавдия, отлично видевшая, какой ценой достается ему жестокий спортивный режим, чтобы держаться в команде наравне с молодыми, расстроилась больше, чем он сам. «Вот и хорошо, — в запальчивости крикнула она. — Хватит изнурять себя, хватит тянуть жилы! Сколько можно?»
Она жалела его, как могла, заживляла болезненную рану, нанесенную ему так грубо, так внезапно, главное же — незаслуженно. А он сидел, понурив голову, и не отзывался. Ей хорошо было говорить! Как будто это так просто — взять и оторвать… Но почему так грубо, неожиданно? Проводили бы по-доброму, как положено (а уж чего-чего, но проводы он заслужил!).
Он тогда не сразу раскусил, что за тихая, скрытая возня шуршит вокруг его места в команде. А затеялась возня сразу, едва грянул гром по поводу опротестованного матча. Но вот прилетели из Москвы Рытвин с Ронькиным, все как будто утряслось. Стало известно, что «Локомотив» отправляется на товарищеские игры в Индонезию.
Последние дни перед отъездом Скачков, ни о чем не подозревая, увлеченно занимался с Маришкой. Дочка, по-существу, росла без него, и эта свободная от футбола неделя была для них обоих настоящим праздником. Утром, проснувшись раньше всех, они быстро завтракали и уходили в зоопарк, в кино, а дома, вечером, возились до тех пор, пока не приходила строгая Софья Казимировна и не уводила ребенка спать. Ради дочери Скачков отказывался от поездки в баню, на массаж и всякий раз сердился, если Клавдия заставляла его принаряжаться и тащила куда-нибудь в гости.
О том, что происходит за его спиной, Скачков впервые заподозрил буквально накануне отъезда. После вечерней тренировки молоденький вратарь из дубля Турбин попросил его остаться и «постучать» по воротам. В раздевалку они вернулись позже всех. В душевой Турбин спросил, о чем, если не секрет, шел разговор вчера на «чистилище» у Рытвина. Скачков оторопел: почему же его не предупредили, не позвали?
Тренер команды был снят и уехал, Скачков обратился к Арефьичу. Тот на «чистилище» тоже не был и толком ничего не мог сказать. «Что-то они там химичат, Геш»… Он посоветовал заглянуть к Ронькину.