Елена - чудовище для демона и дракона
Шрифт:
«Небольшие услуги», о которых говорила колдунья, скорее всего, подразумевали пожизненную кабалу, но ведь и помощь им оказали неоценимую. Пришло время расплачиваться. Тем более согласия у них не спрашивали — назвали условия.
Со своей стороны он возражений не имел. Пожизненная кабала лучше смерти. Он уже и так попал в рабство: навеки хозяйкой его сердца стала таинственная владычица Болот.
Он смотрел на Тёмную и не мог составить о ней единого мнения. Она казалась одновременно жёсткой и нежной, доброй, но способной при необходимости
Выяснилось, что одарённые ведьмы умели проникать в сознание ящеров и даже навязывать свою волю, но Тёмная не терпела насилия. Было в этом нежелании злоупотреблять властью определённое благородство. Редко какая женщина его так восхищала.
Окажись Тёмная посредственной ведьмой, он бы, возможно, рискнул и попытался её похитить — древний драконий обычай. Уж очень тяжело крылатые переносили безответное чувство. Да только и с неопытной чародейкой нелегко справиться — что говорить про сильнейшую колдунью Верхнего мира.
Он даже не представлял, как за ней ухаживать: три века в зверином теле не прошли даром. Счастье, что он не разучился говорить и не утратил базовых человеческих навыков.
На свою беду драконы романтиками не были. Да и про ведьм слухи ходили удручающие. Все знали, как колдуньи обращаются с мужчинами Болот, что думают об отношениях в принципе.
Традиционные драконьи ухаживания вызвали бы у чародеек в лучшем случае смех, в худшем — негодование, а может, — и желание проклясть незадачливого претендента на руку и сердце.
Судите сами. Как обычно крылатые ящеры обхаживали любимых? Покупали им дома, обещали защиту и полное содержание.
Подарить ведьме, ненавидящей любые замкнутые пространства, дом? Соблазнять деньгами существо, известное своей независимостью? Пытаться защищать того, кто сам способен обидеть кого угодно?
Таскать цветы и конфеты — и вовсе выставить себя посмешищем.
Поломав над ситуацией голову, он в конце концов пришёл к Тёмной и без лишних прелюдий рассказал всё как есть. И получил прямой, исчерпывающий ответ.
— Я не заинтересована в отношениях,— нахмурилась ведьма, — в любых. Не в этой жизни.
А потом, полвека спустя, её не стало. Проклятье! Он сам отнёс её в нижний мир. Там, в лесу, рядом с грудами кирпича она отыскала грязную ржавую пилочку для ногтей и долго над ней рыдала, думая, что её не видят.
Если бы он знал, что она собирается сделать... Если бы знал…
Конец ретроспективы
* * *
Он же говорил ей не ходить в этот тоннель! Предупреждал об опасности!
Дрэйвен стоял на краю пропасти, и руки его тряслись. Шок, гнев, вина смешивались и разрывали грудную клетку нарастающим комом. Он чувствовал, как к горлу подступают рыдания, слышал в голове собственный безудержный вой, но, онемевший, не мог издать ни звука. Боль застряла внутри, не способная выплеснуться
Дрожь, охватившая пальцы, поднялась выше. Затронула плечи. Сквозь сковавший сознание лёд он услышал, как стучат друг о друга зубы.
— Втор-р-рой р-р-раз, — прохрипел, словно в бреду. — Уже втор-р-рой.
И обнаружил, что задыхается. Снова и снова конвульсивно глотает воздух, а выдохнуть не может.
— Дыши, — ведьма схватила дракона за плечи и встряхнула, — давай, успокойся. Вдох-выдох, вдох-выдох. Надо спуститься и сохранить тело. А душу мы знаем, где искать.
— Знаем, — кивнул дракон, — но оттуда не выбр-р-раться.
Глава тридцать первая
В которой мы узнаём, почему в Верхнем мире — впрочем, как и в любом другом — умирать не рекомендуется
Я очнулась в позе эмбриона внутри шёлковых стенок кокона, будто куколка, готовящаяся стать бабочкой. В голове стелился туман, тело ощущалось лёгким и невесомым. Имени своего я не помнила, более того, не горела желанием его узнавать.
Проснувшись в незнакомом месте с дырой в памяти, человек должен испытать страх, как минимум — удивление. Желание получить ответы на бесчисленные вопросы, которые не могли не возникнуть. Но единственной эмоцией, охватившей меня при пробуждении, было спокойствие. Просветлённое и всеобъемлющее.
Кокон раскачивался, будто слива на ветвях, и мысли казались завёрнутыми в шуршащую вату. Сквозь переплетение шёлковых нитей сочился свет, и мне удалось разглядеть свои руки: под кожей отчётливо проступали вены — толстые верёвки, похожие на стебли растений. Пальцы были длинными и узловатыми, ногтевые пластины — матово-серыми.
Без особого любопытства я ощупала лицо — острые скулы, впалые щёки, твёрдый подбородок — и убедилась, что не просто худа — дистрофична. Подняла руки выше и потрогала волосы. На ощупь это была спрессованная солома, образующая на голове сложную высокую конструкцию. Нечто среднее между башней и гнездом.
Была я такой всегда или стала сейчас, меня не беспокоило. Немедленного желания посмотреться в зеркало не возникло.
Внутри подсвеченных стенок кокона царили уют и безмятежность. Пахло влажной землёй и деревом. Покидать эту своеобразную колыбель не хотелось. Так, должно быть, ощущает себя ребёнок в животе матери.
Но, вопреки моему желанию, шёлковый мешок, в котором я была заперта, начал медленно опускаться. Нити, формировавшие его стенки, постепенно раскручивались. Сквозь истончающуюся материю проникало всё больше света.
Наконец я обнаружила себя под деревом, на ветвях которого раскачивались сотни, тысячи таких коконов, заменяющих ему листья. Я посмотрела на сухой ствол, обхватить который не смогло бы население целого города, на размашистую крону, заслонявшую небо, и почувствовала себя муравьём. Вершина этого гиганта, должно быть, выходила за нижний слой атмосферы. Моя макушка едва доставала до торчащего из земли корня.