Государево дело
Шрифт:
– А вы – мои воеводы, что же?
– Если воевода нравом крут, то и казаков в руках держит. Не дает такие непотребства творить. А вот если слабину даст, то и сам таким стать может.
– Понятно. Но ты ведь не за тем из Сибири сбежал, чтобы мне про обиды аборигенов рассказать? Хотя и это любопытно.
– Нет, государь, – покачал головой стольник и вытащил из-за пазухи сверток. Осторожно развернув холстину, он разложил её содержимое на столе.
– Ох, ты же мать твою через…, – с чувством выразился я, увидев, что привез мне мой бывший рында.
Через пару секунд в мою голову вернулась способность соображать, напомнившая, что рядом находится урожденная шведская принцесса и мать моих детей, так что слова надо всё-таки подбирать более тщательно. Но Катарина если и догадалась о смысле этого
Да, на грубой холстине лежали самые настоящие драгоценные камни всевозможных форм и расцветок. Ещё не обработанные, но уже способные вызвать восхищение своим видом.
– Что это? – ошеломленно спросила царица.
– Точно не скажу, моя госпожа, но вот этот зеленый – определенно изумруд. А вот это, кажется, топаз или как-то так. Я, к сожалению, не слишком хорошо разбираюсь в драгоценностях.
– Но неужели всё это добыто в наших землях?
– А вот это мы сейчас и выясним. Рассказывай дальше Семён, мы тебя слушаем.
Князь Буйносов вздохнул и принялся живописать о своих приключениях. Мы внимательно слушали, лишь иногда задавая уточняющие вопросы, и чем дальше продолжался рассказ, тем больше хмурились наши с Катариной лица.
Спрятанная от посторонних глаз за полярным кругом Мангазея не даром звалась «золотокипящей». Именно здесь сосредотачивалась торговля пушниной, драгоценным рыбьим зубом [49] и многими другими богатствами Сибири. И что самое главное, отсюда был выход в море через Обскую губу. Так что торговать туда заглядывали не только русские купцы, но так же и английские и голландские негоцианты. И в этом была проблема, поскольку без флота контролировать этот путь было нельзя, а вот флота у нас и не было. Тем не менее, до начала Смуты московское правительство худо-бедно обеспечивало порядок в здешних краях.
49
Рыбий зуб. – Моржовый клык.
Стоявшие по сибирским острогам стрелецкие и казачьи гарнизоны служили, какой-никакой гарантией хотя бы видимости законности и правопорядка на этих отдаленных территориях царства. Однако в 1608 году Мангазейский воевода Давыд Жеребцов увел почти всех ратных людей, совершив беспрецедентный переход из Туруханского края в Европейскую Россию и присоединившись к прославленному воеводе князю Михаилу Скопину-Шуйскому, значительно усилил его войска. Во всяком случае, одно из первых поражений хорошо знакомому мне Лисовскому нанес как раз Жеребцов.
Оборотной стороной этих событий стало наступление полной анархии в Сибири. Оставшись без присмотра, каждый «пан атаман» решил, что он теперь самый большой бугор на ровном месте и в связи с этим может теперь делать всё, что захочет его левая пятка. Так что, когда законное правительство, сиречь – я, стал наводить порядок, привыкшим к своей безнаказанности полевым командирам это совершенно не понравилось.
В принципе, ничего нового я не узнал, во всех прочих городках и острогах Сибири происходило то же самое, но по мере прибытия моих воевод с воинскими контингентами порядок постепенно устанавливался. Другое дело, что людей и средств у меня было крайне недостаточно, а потому процесс этот был совсем не быстрым. Но в данном случае, дело осложнялось тем, что в Мангазее были сосредоточены слишком большие деньги.
Поначалу дела у Погожева и Буйносова шли достаточно успешно. По крайней мере, видимость порядка была обеспечена, все необходимые сборы стали собираться, наиболее одиозных атаманов и их шайки разбили, а прочих привели к покорности. Но чем больше молодой стольник вникал в суть происходящего, тем больше подозрений у него возникало.
– Посудите сами, Ваши Величества, – горячился он, – аглицкие немцы творят чего похотят, а местные супротив них и пикнуть не смеют! Раз одного взяли в оборот, так на другой день отпустить пришлось, поскольку супротив нас все купчишки и казачки местные выступили. Малым делом, до бунта не дошло. Насилу утихомирил по-доброму, уж не знаю, как извернуться пришлось.
– А товарищ [50] твой, что же? – нахмурился я.
– Был, товарищ, да весь вышел, – скрипнул зубами Семен. – Поначалу мы во всем заодно были. Покуда вместях держались всё ладно шло, а потом или подкупили Митьку или запугали, а как подменили человека! Во всем супротив идет, слушать не хочет, а потом ещё и…
– Ну, договаривай, что застыл?
– Местничать стал!
– Это как? – изумился я.
Тут надо пояснить. Как не боролся я с местничеством, как не налагал опалы и не грозил карами, само явление никуда не делось. Поэтому все назначения на важные посты проводились с оглядкой на эти древние обычаи. Однако в данном случае дело было совсем уж вопиющим. Ну, какой, скажите на милость, худородный Погожин соперник в местническом споре князю Буйносову, в роду которого многие достигали боярского чина, а двоюродная сестра Марья (Екатерина) [51] была женой царя Василия Шуйского? Тем не менее, свершился эдакий маленький «дворцовый переворот», в котором второй воевода объявил себя первым.
50
Товарищ. – В данном случае, заместитель. Второй воевода.
51
Как это ни странно, имя Екатерина считалось «не царским» и потому при венчании с царем Василием княжну Буйносову нарекли Марией.
Князь Семён вовремя сообразил, что дело пахнет ещё никому не ведомым керосином и вместе с несколькими верными людьми вырвался из острога, проложив себе путь оружием. Поступок с одной стороны не самый героический, а с другой очень правильный. Сопротивление не привело бы ни к чему, кроме гибели, закон же в тех местах – тайга, а прокурор – медведь. Доложат, что молодой воевода от цинги помер и кто там в Москве дознается до истины?
– Это ты хорошо сделал, что вернулся, – похвалил я стольника. – Пропал бы ни за грош, а мне верные люди нужны!
– Но я так и не поняла, – задумчиво спросила, внимательно слушавшая рассказ Буйносова Катарина. – Где вы взяли эти великолепные камни?
– Дык, у англичанина, матушка! – охотно пояснил князь. – При обыске нашли.
– А за что арестовали болезного?
– Тут такое дело, государь, – ещё раз вздохнул несостоявшийся воевода. – Поклеп [52] на него был, будто самоедам огненный бой [53] продает.
Обвинение было серьезное. Продавать оружие, в особенности ружья, коренным жителям Сибири было строго-настрого запрещено. Оно и понятно, русские отряды численно крайне невелики и единственным их преимуществом перед туземцами является огнестрел. Так что за соблюдением этого правила следили строго и купец, рискнувший ради своих барышей продать пищали или мушкеты самоедским нойонам, мог запросто лишиться головы. Это если до суда дойдет, а то ведь могли по доброте душевной и голым у муравейника привязать. Нравы там самые простые, что, впрочем, понятно. Кому охота чтобы у врага вместо луков и стрел появилось современное оружие? Куяки [54] , стеганные тягиляи и кольчуги они только от наконечников из кости или уж из совсем худого железа надежно защищают.
52
Поклеп. – Донос. В то время это слово еще не имело негативного оттенка. Клепать – доносить, а ещё звонить в колокол.
53
Огненный бой. – То есть, огнестрельное оружие.
54
Куяк – доспех, собранный из железных пластин. Тягиляй – доспех в виде многослойного кафтана простёганного конским волосом.