Гринвичский меридиан
Шрифт:
— Я тебе дам — не хочу! — пригрозила мама. — Решила заморить себя голодом?
— Меня стошнит, если я начну есть.
Мама ахнула и зажала рот. Потом боязливо спросила, перекрестившись, будто заводила разговор о нечистой силе:
— Томка… А ты случаем не… того?
— Не знаю, — честно сказала я. — Пока трудно судить. Надеюсь, что — да.
— Да?! — завопила она и бросилась в комнату, будто надеялась отыскать Пола где-нибудь за шкафом. — Нет, ты точно сошла с ума! Надеюсь, что — да! Уму непостижимо! Ни работы, ни денег!.. Этого старого кобеля
Ей не надо было объяснять, что мне не нужен мужчина, живущий со мной из жалости. И что, если б я только заикнулась о своих сомнениях, Пол тут же распаковал бы чемодан. И что оба до конца дней своих помнили бы, по какой причине мы вместе. Мама все это понимала. Она и сама поступила бы так же. И я ничего не ответила.
— Пойдем, хоть чаю попьем, — удрученно предложила она. — От чая-то тебя не тошнит?
Она так трогательно за мной ухаживала, что я не выдержала и расплакалась. Я легла головой на кухонный столик и рыдала в согнутый локоть, а все мое тело сводило судорогами от ужаса, когда в очередной раз всплывало: он исчез. Он совсем исчез. Англия была так же недосягаема для меня, как загробный мир. И оттуда тоже не возвращались. Пол явился из небытия, чтобы зачать новую жизнь, и снова канул в него. А я осталась…
— Мама, сколько километров до Великобритании? — спросила я, когда обрела способность говорить.
Она удивленно вытянула трубочкой губы:
— Уф! Я сколько до Москвы-то, не знаю… А ты что, собралась к нему пешком? Томка, а может, он еще тут? Во сколько московский рейс?
— Я не побегу за ним! Я за ним пойду…
Мама скептически заметила:
— Это, конечно, красиво… Но даже если ты просочишься через все границы, Ла-Манш тебе точно не одолеть.
— Почему? Я хорошо плаваю.
— Зимой?
— Значит, я поплыву летом.
Она хихикнула:
— Летом ты будешь во-от с таким животом! — она округлила сцепленные руки.
Я попыталась представить эту картинку и не смогла. Мне не хотелось пугать маму, но я все же созналась:
— Мам, все-таки со мной что-то не так… Я ничего не могу вообразить. Раньше я то и дело что-нибудь представляла, а сейчас, кроме его лица, ничего не вижу. У меня все время перед глазами его улыбка. Ты помнишь, как он улыбался?
Мама со вздохом согласилась:
— Да, уж этого не отнять… Хоть он и обошелся с тобой, как последняя сволочь, а улыбка у него была доброй.
— Ой, мама, ты же ничего не знаешь! — воскликнула я с досадой. — Это я обошлась с ним, как последняя сволочь.
— Ну да, рассказывай! — презрительно оборвала она. — Ты такая же, как мы все. Он ее бьет, а она за него же заступается. Все русские бабы одинаковы.
— Не все. Рита так двинула бы в ответ.
Скривив губы, мама уверила:
— Она ему не нравилась, не беспокойся.
— Я знаю.
Она плаксиво протянула:
— Томка, ну я совсем ничего в жизни не понимаю! Он же с ума по тебе сходил, это прямо в глаза бросалось. Вы так смотрели друг
Я так взвыла, что мама перепугалась и потащила меня на диван. Стряхнув на пол деньги, она уложила меня и принялась энергично растирать ладони, видимо, надеялась таким образом вернуть свою дочь к жизни. Но любые прикосновения причиняли мне боль, ведь это не были руки Пола. Большие, красивые покрытые смешными темными волосками…
— Уйди, мама, уйди! — кричала я и отталкивала ее, а она упорно хватала меня.
Мне хотелось визжать и кататься, изрыгая боль, но я не могла этого сделать при маме. И терпеть тоже больше не могла. Внезапно мама поняла это и бросилась от меня прочь.
Я пришла в себя, когда уже стемнело. Ковер на полу сдвинут, а один угол завернулся, обнажив слой пыли. Я лежала, уперевшись головой в ножку посудного шкафа, внутри которого тоненько дребезжало — видно, я только что билась о него. Никакой боли я не ощущала, даже от ударов. Только легкую тошноту.
— Я беременна, Пол, — сообщила я по невидимой связи, которая соединяла меня с его самолетом, где бы он ни находился. — Ты так этого хотел, и вот — пожалуйста. Раз… И ты будешь папой.
И хотя сейчас он ничего не ответил, я не почувствовала отчаяния.
— Я научу его плавать, — пообещала я Полу. — Я даже рожать буду в воде, чтобы он сразу поплыл. И тогда мы легко одолеем Ла-Манш… Мы только посмотрим на тебя, Пол. Если ты улыбнешься, мы останемся. Но я понимаю, что ты можешь и не улыбнуться.
Перекатившись к окну, я уцепилась за балконную ручку и кое-как поднялась. Изо всех щелей дуло так яростно, будто неведомая сила отгоняла меня подальше. Я подумала, что пора помыть окно в последний раз и заклеить его на зиму. Плоские бесформенные тучи затянули все небо и не было видно ни одного следа от самолета. Там, куда я смотрела, был запад. Там был Пол.
Что-то беспокоило меня в той картинке, которую я видела изо дня в день. Что-то было не так… Когда я наконец, как в детском журнале, нашла требуемое отличие, меня даже передернуло. Я бросилась одеваться, не в силах осмыслить, что же произошло. Только знала, что мне все надо увидеть своими глазами.
Ветер оказался встречным. Он поставил "ежиком" мои короткие волосы, и, наверное, издали, я казалась худосочным мальчишкой, который настолько одинок, что бродит в такую погоду по улицам. Я пыталась бежать, подталкиваемая нетерпением, но в голове начинало шуметь и дурнота подкатывала к горлу. "Я беременна", — вспоминала я с гордостью, и мне становилось весело от мысли, что Пол увлекся и вошел в меня так глубоко, что затерялся в моем чреве. Он копошился там — крошечный, неощутимый, — пытался выбраться, бередя мои внутренности, и от того меня тошнило. Мне хотелось пойти степенно, чуть откинувшись назад, как делают все беременные, однако, при моей комплекции это выглядело бы ужасно глупо. Я понимала это разумом, ведь мое воображение по-прежнему не работало.