Хельмова дюжина красавиц. Дилогия
Шрифт:
Гавел кивнул.
Говорить он не мог.
– Мне нужны снимки конкурсанток… сам понимаешь, что не портретные…
– Голых? – уточнил Гавел.
– Голых, – согласился Себастьян. – Для чего – тебе знать не надо… считай, что вот такой я извращенец…
– Так разве ж это извращение? По нынешним-то временам…
– Да. – Себастьян Вевельский, подумав секунду, согласился, что если по нынешним временам, то снимки голых девиц – это вовсе даже не извращение. – Считай, что я начинающий…
Гавел хмыкнул.
– Сделаешь?
Сделает,
– Это хорошо. – Ненаследный князь потрепал Гавела по плечу. – Это просто замечательно… завтра принесешь.
– Сюда?
– Сюда… а копии – Аврелию Яковлевичу в собственные его рученьки… и записочку от меня заодно снесешь. Полагаю, нет нужды уточнять, чтоб не читал?
Гавел отчаянно помотал головой.
Нет.
Он человек в высшей степени благоразумный, а если и влез куда, то исключительно по незнанию, о чем ныне глубоко и искренне раскаивается.
– Вот видишь, – ненаследный князь, отодрав от панталон второй бантик, протянул Гавелу, – не все с тобою потеряно…
…тот, кто поселился в Богуславе, обещая избавить ее от всех проблем разом, был недоволен. Богуслава ощущала его недовольство остро, оно было болезненным, дурманным и повисало мутной зеленой пеленой перед глазами.
Недовольство пахло трясиной.
…и гнилым мясом, правда, Богуслава вяло удивлялась: откуда ей известно, чем пахнут трясина и гнилое мясо; но удивление исчезало.
Тот, кто поселился в Богуславе, избавил ее от эмоций.
К чему удивляться?
Сожалеть.
Беспокоиться о чем-то?
Он оставил Богуславе собственные раздражение и злость, колючую, как свежие ягоды артишока. И Богуслава осторожно держала злость на раскрытой ладони, разглядывая и удивляясь тому, сколь совершенна она. Иглы длинные, острые.
Железные.
И ранят до крови…
…нет крови, показалось. И ладонь-то обыкновенная, гладкая… Богуслава поднесла ее к глазам, пытаясь разглядеть следы от ран. Не то чтобы боялась, вовсе нет, но…
…запах болота стал отчетливей.
А следом пришло понимание, что тот, кто поселился в Богуславе, желает убить, и не просто кого-либо, хотя он и просто не отказался бы, кровь ему нравилась, и это было правильно, Богуслава сама согласилась, что в виде крови, в запахе ее имеется нечто в высшей степени притягательное. И потом, когда Богуслава исполнит свой долг, она позволит этой крови литься… но сейчас она должна убить конкретного человека.
Тиана Белопольска раздражала не только того, кто жил в Богуславе.
Она не нравилась всем.
Слишком громкая, суетливая и ко всему прочему – дура… а зачем дуре жить? Правильно, незачем… у нее получилось чудом вывернуться из ловушки, которую готовила не Богуслава… она наблюдала… и видела, кто принес коробку в комнату Тианы… и сама заглянула,
Отрава.
Нет, он бы помог Богуславе справиться, но тогда она перестала бы быть человеком; и если она сама не была бы против – чем дальше, тем более неуютным казалось ей человеческое тело, – то тому, кто в ней жил, превращение было невыгодно.
Пока.
Но он обещал, что потом, после, когда все закончится, Богуслава станет иной.
Сильной.
И быстрой.
И еще почти вечной…
Она согласилась и ждала, будучи всецело счастлива в этом ожидании. Но растреклятая панночка Белопольска не стала есть шоколад, чем очень-очень разозлила того, кто поселился в Богуславе. Он ведь предвкушал сладость чужой смерти.
Разочаровали.
От колючей его злости Богуслава плакала кровью.
Не боялась.
Но собирала кровь со щек пальцами, а пальцы облизывала, удивляясь тому, до чего кровь вкусна…
…потом, позже, когда все закончится…
…обещает…
…надо только немного помочь…
…ему и той, которая подарила его Богуславе… или, наоборот, подарили Богуславу? Какое это имеет значение? Никакого…
Панночку Белопольску следует убить… только осторожно, чтобы походило сие на несчастный случай… рано привлекать внимание… рано… а убивать легко. Богуславе прежде не доводилось? Это не страшно. Тот, который в ней обжился, знает, как правильно убивать, даже если без крови… хорошо, если без крови, потому что он слишком взбудоражен.
И почти готов выдать себя.
Тогда та, которая призвала его в мир и в Богуславу, будет недовольна. Ее он бы тоже хотел убить, но неспособен. Поводок держит. И приходится подчиняться.
Встать рано. Одеться… потом, позже, одежда станет не нужна Богуславе, она уже мешает, сковывая движения, но надо терпеть.
Выйти.
Ждать. И пристроиться за панночкой Тианой… от нее пахнет свежим мясом… мясо вкусное, особенно когда сырое… и Богуслава сглотнула слюну, которой наполнился рот. Она… не она, но значения не имеет, прекрасно помнила вкус человечины.
…дичи…
…разумная дичь всегда интересней неразумной.
Богуслава слюну сглотнула. Запах жертвы дурманил… и тянуло вцепиться клыками в смуглую шейку, раздирая и кожу, и мышцы, и тугую жилу. Кровью плеснет, и будет литься духмяным потоком, только успевай пить… успела бы, а потом с преогромным наслаждением слизывала бы ее, подсыхающую, с рук и когтей.
Нельзя.
Тот, кто жил в Богуславе, согласился, что пока – нельзя… позже… когда луна наполнится силой и тонкие миры коснутся друг друга… всего-то на миг; но ей, сильной, которой служат и Богуслава, и ее гость, уже ставший хозяином в теле, хватит и мига.