Хроники разведки: Эпоха холодной войны. 1945-1991 годы
Шрифт:
«Отец был весьма честолюбивым человеком и переживал, что своим назначением в ООН был обязан жене, подарившей, как он говорил, за этот пост супруге Громыко брошь с 56 бриллиантами. Не раз он повторял мне: “Но ведь посланником я стал сам!” В те времена недостаточно было быть талантливым человеком (отец окончил МГИМО с красным дипломом) для достижения высшего дипломатического ранга и поездки в хорошую страну, нужно было иметь высоких покровителей или делать подарки».
Вот такой вот «застенчивый ворюга»…
А вот что рассказал уже нам известный генерал-лейтенант Иван Юрьевич:
«Жена Шевченко обихаживала жену Громыко покупками. Работа в ООН называлась “подарочный
По свидетельству и других людей, работавших в то время в Нью-Йорке, для «мадам Громыко» покупались шубы и много ещё чего. Хотя при этом у Шевченко, как у того «голубого воришки», всё «существо протестовало», но…
Ну и, наконец, свидетельство самого Юрия Ивановича:
«В 1975–1976 годах мы уже чувствовали, что в составе советской колонии в Нью-Йорке есть предатель. Естественно, что мы искали его. Американской стороне, видимо, было недостаточно ценной и достоверной политической информации, и она стала активно использовать в местной печати его информацию об известных ему сотрудниках и возможных агентах КГБ в аппарате ООН. У нас в колонии возникло беспокойство, однако при анализе стало ясно, среди кого искать предателя. Мы смогли успокоить “пропечатанных”, объяснили, что наши политические противники ведут борьбу за вытеснение советских сотрудников с ответственных постов ООН, так как наше представительство поставило вопрос об увеличении их численности. Круг осведомлённых об этом сузился до нескольких человек, и среди них был и Шевченко».
А вот о чём сам Дроздов вспоминал в разговоре с корреспондентом «Российской газеты»:
«Получив информацию об опасных связях Шевченко, я послал депешу в Москву с предложением о немедленном отзыве. В ответ получил указание: наблюдение за Шевченко прекратить. Попутно мне кое-кто напомнил о 37-м годе. Шевченко был близок к главе МИДа Громыко. Так что мои начальники, видимо, не захотели ссориться со Смоленской площадью».
Кстати, в книге В. А. Крючкова есть достаточно интересный расклад сил в брежневском Политбюро и вот такие строки:
«А. А. Громыко, Д. Ф. Устинов и Ю. В. Андропов работали в тесном сотрудничестве и всегда находили между собой общий язык. Их объединяла исключительная лояльность к Брежневу».
Очевидно, и на сей раз Андрей Андреевич «нашёл общий язык» с Юрием Владимировичем.
Дроздов же, вопреки указаниям и откровенному запрету, всё-таки продолжал свою «работу по Шевченко»:
«Я не выполнил требования Центра прекратить наблюдение. Каждый раз, когда поступали данные о Шевченко, в том числе и из американских кругов, мы хладнокровно и методично направляли их в Центр. В управлении внешней контрразведки, в подразделении О. Д. Калугина, их принимали весьма неохотно: надо реагировать… Центр и МИД, увы, медлили, не верили».
Медлили они преступно долго.
Вспоминает Сергей Иванович – он работал в прямом подчинении Шевченко и потому был «засвечен» перед американцами «от и до»:
«На Шевченко уже материалы были… В конце концов Андропов на Политбюро сказал, что он предатель и у нас есть достоверная информация, на что Громыко заявил: “Знаю я вас, чекистов! Если вы кого-то невзлюбите, то вы не успокоитесь, пока его не сживёте со свету!” Тем не менее договорились. Но там-то не арестуешь, надо было под какой-то “легендой” его вытащить в Москву – и наконец вызвали, якобы для подготовки очередной сессии ООН.
Он уже был готов ехать. А у нас при входе в миссию, в Представительство, было нечто типа прихожей – там висел большой герб Советского Союза и там “техника”, естественно,
«Когда Шевченко совершил предательство, мне ночью позвонил О. А. Трояновский: “Юрий Иванович, случилось самое страшное – Шевченко ушёл…” Нам ничего не оставалось, как общими усилиями приступить к локализации последствий этого предательства», – писал Дроздов.
Зато Громыко преспокойно заявил: «У меня помощников было много, я всех не упомню. Этого я никогда не встречал!»
«Дубравин», понимая, что в Южно-Африканской Республике он вряд ли чего «поймает», да и «ловить» было бы весьма рискованно, преспокойно отправился в соседнюю Малави, единственное африканское государство, признавшее ЮАР.
«Я приехал в Блантайр, – вспоминал Алексей Михайлович. – Белые, там живущие, между собой быстро сходятся, возникает как бы их закрытый для остальных клуб. А тут – свежее лицо, да ещё немец из ФРГ… О, этому человеку можно рассказать абсолютно всё!»
Поэтому, будучи в шикарном местном баре, Отто Шмидт, на правах наивного европейца, завёл разговор о том, что у них, «в Европах», считали, что ЮАР настолько «продвинутая», что обзавелась уже даже собственной ядерной бомбой, однако здесь, на месте, он увидел, что ничего подобного нет и в помине. Точнее, опытный разведчик не сам завёл такой разговор, но подтолкнул к этой теме своих случайных собеседников в надежде, что кто-нибудь да и откликнется.
И ведь повезло! Вдруг, чуть ли даже не из-за соседнего стола, раздался голос пожилой женщины, которая сказала, что как это так, нет и в помине? Эта дама, ранее едва ли не дремавшая за своим столиком, теперь оживилась и заявила, что в общем-то совсем недавно, в декабре 1976-го, «мы праздновали это событие» – то есть испытание атомной бомбы – и было много-много французского шампанского, и в этом празднике участвовали люди из Израиля…
Алексей Михайлович выяснил, что его нечаянная собеседница, недавно вышедшая на пенсию, ранее была секретаршей генерального директора того самого главного центра ядерных исследований в Пелиндабе, к которому должен был «подобраться» разведчик…
Можно сказать, что «Дубравину» необыкновенно повезло, но ведь если бы не его активность, эта дама так и продремала бы весь вечер в своём кресле, сохраняя при себе эксклюзивную информацию, столь необходимую советской разведке – ну и делу мира, безусловно! А так как теперь она была на пенсии, так что к своей секретной «фирме» больше не принадлежала и всё это было уже как бы дело прошлое – хотя миновало всего лишь несколько месяцев после этих испытаний, – да и вообще она находилась в другой стране, то почему бы ей было не поболтать? К тому же она отдыхала, немного (а может и много?) выпила, ей был очень приятен и интересен собеседник – обаятельный, галантный мужчина в самом расцвете сил, ну почему перед ним не покрасоваться своей былой значимостью?