Имперский раб
Шрифт:
– Я пройду вперед, когда дам сигнал, каждый пусть привяжет свой груз к натянутой веревке, и я буду перетаскивать его. Затем так же пойдут люди.
Старик медленно-медленно проходил опасный участок тропы. Весь караван, затаив дыхание, ждал. Словно паук, цепляясь за только ему видимые трещины и острые уступы, старый киргиз упорно шел к спасительному карнизу. Наконец караванщик остановился на краю широкой горной дороги. Весь караван облегченно и восхищенно загудел, словно стая птиц.
– С этого места идти будет легче – дорога широкая и пойдет вниз, – как можно спокойнее
– Первым пойдет купец из Татарии, мне помощник сильный нужен, – скомандовал старик.
Ефрем подчинился. Обходя Гюльсене, шепнул ей и Семену:
– Все делайте не спеша. Слушайте внимательно караванщика. Семен, ежели чего не поймешь, я переведу. Придется сказать, что ты не татарин, а вепс, скажем. Они все едино не отличат русскую речь от иной… И не смотрите вниз, ни в коем случае. Слышишь, Семен?
– Слышу, слышу, – прерывисто дыша, сказал тот.
Ефрем понял, что его товарищ едва справляется с собой. Страх высоты делал свое дело с человеком, привыкшим к равнине. Пот струился по лицу Семена.
Ефрем с великим трудом преодолел смертельные аршины над бездной. Ноги скользили, несколько раз он повисал на веревке, которой обвязался сам и петлей перекинул через страховку, натянутую старым проводником. Каждый шаг давался с трудом – не хватало воздуха… Наконец, вот он – спасительный широкий карниз. Ефрем выпрямился и почувствовал облегчение от того, что можно стоять, широко расставив ноги, и не бояться сделать шаг. Он поймал себя на мысли: «А старик-то раза в два меня старше, а держится молодецки, живее всех в караване. Даром, что тощ, зато жилист!..»
Караванщик соорудил скользящий узел. Волосяные веревки ездили теперь как по маслу. Долго они перетягивали груз. Старик ругался, когда на другом конце плохо завязывали узлы. Два тюка из-за этого сорвались и долго летели вниз.
Перетянули последний тюк. Караванщик приказал всем отдохнуть. На узкой тропке, повисшей над громадной пропастью, присели два десятка человек, съежившись в комочки, и походили они теперь на ласточек, прилепившихся над бездной. Гюльсене волновалась, но старалась не подавать вида. Ефрема беспокоил Семен. Тот молчал, но видно было, что он едва владеет собой. Многочасовое висение над пропастью, непривычная нехватка воздуха, недавняя смерть товарища вконец вымотали его. Семен широко открытыми глазами постоянно оглядывался вниз, и по бледному его лицу беспрерывно струился пот…
Наконец старый караванщик встал:
– Сейчас по одному, помогайте друг другу. Обвязывайтесь крепче. Не висните на веревке! Идите осторожно, но без робости и не смотрите вниз. Я буду говорить, куда ступать, потому на меня глядите. Ну, Аллах поможет! Тяни, мальчик! – обратился он к Гюльсене, стоявшей впереди всех.
Она потянула свободный конец веревки. Узел легко заскользил по волосяному канату. Гюльсене, обвязалась в пояс, оставила длинный запас каната Семену и, держась за веревочное перильце, прижавшись животом к отвесной стене стала медленно, но уверенно переступать. Ефрем затаил дыхание и перебирал
– Ловко, юноша, узлы вяжешь, где успел научиться сему в столь юном возрасте?
– Меня такими связывали, когда в невольники продавали, – ответила, тяжело дыша, Гюльсене.
– А сейчас свободен?
– Я выкупил его и взял воспитанником, – вмешался Ефрем.
Он заботливо обнял Гюльсене за плечи, отвел к тюкам и сказал тихо:
– Молчи! Иначе погубишь всех!
– Ну да, ну да… – сказал старик, внимательно зыркнув на них. Сворачивая кольцами веревку, скомандовал:
– Тяните, пусть идет следующий… Видели, как шел мальчишка? Делайте так же, и все будет хорошо!
Следующим шел Семен. Он долго возился с веревкой, дрожащими руками связывал, развязывал, снова перевязывал узлы.
– Семен, – обратился к нему Ефрем, – успокойся, ты же в боях бывал, твоей сабли многие боялись!.. Слышишь?
– Здеся не бой… здеся одна яма!.. Кабы ворог – то дело другое, а тут сгинешь ни за грош…
– Это на каком же наречии ты с ним говоришь? – удивленно спросил караванщик.
Ефрем спохватился: он говорил по-русски. Старику он пояснил на киргизском:
– Это язык далекого племени, рядом с ногаями они живут.
– Ну да, ну да… – снова закивал старик и обратился к Семену. – Ты, батыр, зачем столько узлов навязал? Хватит, хватит, остановись, успокойся и не смотри под ноги. Я буду тебе говорить, а ты только ступай, крепко держись за натянутый канат и смотри на меня… Ну, поставь ногу вперед… Вот так, верно, попробуй ногой твердость… Так, теперь наступи на нее полностью… Вот, вот, спокойно. Подтянись за натянутую веревку, вторую ногу поставь туда, где первая прежде была. Вот так, верно, смотри на меня.
Он говорил спокойно, ровно и пристально глядел на Семена. Тот, как под взглядом удава, будто вовсе сам не свой, стал выполнять команды. Ефрем напряженно застыл над плечом старика, подстраховывая его, держал конец веревки. Старик-караванщик, не отрывая глаз от Семена, шепнул Ефрему:
– Он плохо обвязался и очень боится высоты, будь наготове.
Семен почти уже дошел до спасительного края. Торопясь быстрее отмучиться, он перестал слушаться команд старика, сделал широкий, торопливый шаг к карнизу, почти прыгнул, выпустил веревочные перила и тут же полетел вниз.
– А-а-а-а! – его дикий вопль заполнил огромное пространство ущелья.
– Тяни-и-и! – вслед ему истошно завопил старик, вцепившись в канат.
Они вдвоем с Ефремом натянули изо всех сил канат. Семен повис над пропастью. Караванщик с Ефремом стали подтягивать обмякшего и замолчавшего Семена. Весь караван с ужасом ждал. Семена вытянули на спасительную площадку в глубоком обмороке. Узлы его были действительно нелепы, но именно это и спасло его. Они так запутались от рывка при падении, что старый караванщик долго не мог их распутать.