"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12
Шрифт:
Тут уже почти по темноте прибежал солдат и заорал, как блажной, пугая всех:
— Телеги, телеги нужны для раненых.
— Эй, чего орёшь? — окликнул его полковник.
— Господин…. Меня капитан Рене прислал, телег просит! Раненых много. Сами не идут.
— Ну, слышали? — Кричит кавалер возницам. — Чего ждёте, скидывайте мешки, езжайте за ранеными.
— Сколько нужно телег-то? — спрашивали возницы.
Прибежавший солдат сам кидается скидывать с первой попавшейся ему телеги мешки с горохом:
— Хотя бы три, много раненых, много…
А к Волкову, кланяясь
— Ну? — спросил он.
— Господин, — осмелился заговорить один из старших возниц, — так что делать, костры разводить, воду носить? Ужин готовить?
— Подождите немного, сейчас соберутся офицеры, и решим.
А в обозе начинается кутерьма, возницы, кашевары, сапёры — все с факелами и фонарями встречают раненых, тех, что сами смогли прийти. Они шли и шли из темноты. Некоторые доходили до расположения обоза и обессиленно садились прямо на землю. Вереницей шли бесконечной. Обозные подхватывали их и тащили к лекарям, которые расположились чуть дальше. Волков стянул латные перчатки, бросил их в телегу рядом со шлемом, сидел, поигрывал обломанным мечом и мрачно смотрел на солдат, гадая, кто из них уже не жилец. Там были и люди Рене, и люди Рохи, и люди Брюнхвальда. Ещё две телеги поехали в темноту, трёх, видно, было мало. А израненные люди всё шли и шли. Там, у телег лекарей, разведён был большой костёр, ещё и дюжина ламп горела. Там было светло, оттуда доносились крики. Крики невыносимой боли. Лекари работали. Лили горячее масло в раны, вправляли сломанные кости, сшивали крепкими нитками рассечённую кожу. Кавалер морщился от этих криков, но не уходил, ждал своих офицеров. Прибежал Максимилиан, в руке он держал догорающий факел:
— Господин полковник, все офицеры, кроме капитана Бертье, просили передать, что сейчас будут с докладами.
— Хорошо, найдите моего денщика, пусть бежит ко мне сюда, и передайте Увальню, чтобы расседлал коня. Наверное, до сих пор его под седлом держит.
— Увальню? — Даже в свете угасающего факела Волков видел, как вытянулось лицо его знаменосца, как округлились его глаза.
— Какого чёрта вы на меня таращитесь? — Грубо спросил кавалер. — В чём дело?
— Дело в том… Ведь Александр… — мямлил Максимилиан.
— Что? Ну, говорите!
— Но ведь Александр… убит.
— Что? — Кавалер физически чувствовал, как внутри его холодеет сердце. — Как убит? Где он убит?
— Там… На берегу, — Максимилиан говорил и, кажется, голос его стал подрагивать.
— Почему вы мне не сказали об этом? — Удивился Волков и, повышая голос, повторил: — почему вы мне об этом не сказали?
— Я… Я думал, вы видели… — Теперь в голосе знаменосца отчётливо слышались слёзы. — Он дрался недалеко от вас. Я думал, что вы не хотите говорить о том.
Волков вдруг понял, как он устал, стало вдруг пусто внутри и тошно. На сей раз ему было хуже, чем в тот раз, когда убили фон Клаузевица:
— Да как же это произошло?
— Ну… — Начал Максимилиан. — Ну… Как вы велели ехать в обоз, так мы с ним решили не ехать.
— Как вы посмели! — Заорал Волков так, что все, кто был в округе, даже раненые, на него посмотрели. — Как вы посмели не исполнять
Он стал задыхаться. Хотелось снять горжет, кирасу, да и вообще все латы. Они душили его. Душили так, что стало колоть в груди, и эта боль отдавала в левую и не совсем здоровую руку. Ему понадобилась минута, чтобы отдышаться. Факел у Максимилиана уже почти погас. Они едва видели друг друга.
— Как его убили? — Наконец спросил Волков.
— Ну, он говорит мне: «Ты с арбалетом знатно управляешься, бери его, а я пойду сеньору в помощь».
— На нём была только кираса и шлем, а из оружия только тесак. — Вспоминал кавалер. — Не долго, он, наверное, продержался.
Максимилиан молчал, и это его молчание было красноречивее всякого ответа.
Волков поморщился, боль в груди, вроде, и прошла, но до конца так и не отпускала. Он потёр лицо и сказал:
— Найдите моего денщика, стол, стулья, вино, еду, какая есть, и фонари — всё сюда несите, сейчас уже, наверное, и офицеры подойдут. А после совета пойдёте со мной, покажете место, где он дрался.
Рохе досталось крепко, приехал на телеге с ранеными, вся левая рука, от плеча и до кисти, замотана в пропитанную кровью тряпку. Правое ухо сверху наполовину оторвано, борода справа слиплась от чёрной крови. А из ноги, прямо над деревяшкой, торчал арбалетный болт. Он грузно плюхнулся на стул, кривясь и укладывая поудобнее свою раненую руку, а потом и деревяшку с болтом, но голос у него твёрд, словно ни усталости не чувствует он, ни боли.
— А ну, человек, дай-ка вина. И не жадничай, лей побольше.
Гюнтер бежит к нему, даёт стакан и наливает вина.
— Не уходи, — говорит ему Игнасио Роха и сразу залпом выпивает вино, протягивает стакан. — А винцо-то дрянь.
— Тебе нужно к лекарям, — произносит Волков, он крутит эфес меча, который так и не спрятал в ножны, туда-сюда, туда-сюда. Глядит на торчащий из ноги старого товарища болт.
— Знаю, но сначала хочу послушать, что вы тут решите, — отвечает капитан стрелков, тут же выпивает второй налитый стакан и говорит Гюнтеру, который хотел отойти от него: — Наливай ещё.
— А с рукой у тебя что? И кто тебя так потрепал? — Спрашивает полковник.
— Чёртовы стрелки, — говорит Скарафаджо, — мы так врезали мужичью, что навалились на Рене… Хорошо им врезали. Так они на том берегу собрали сотню арбалетчиков и полсотни аркебузиров. И эти ублюдки нас и поливали с того берега. А нам, главное, и не спрятаться, не ответить им, мы же пехоту мужицкую тут стреляем. Так и стояли под огнём, пока не стемнело.
— Много потерял людей? — Мрачно спрашивает полковник.
— Хилли убит. — Как-то уже устало говорит Роха и смотрит на полковника.
А Волков смотрит на него, не отрываясь, он продолжает:
— Он руку поднял… Пуля влетела кирасе в подмышку. Падал парень уже мёртвым.
«Увалень, Хилли… Кто ещё?»
Волков молчит. Только крутит меч.
— Человек пятнадцать у меня убито. Человек двадцать пять ранено. Вилли принесёт точные сводки, — говорит Роха, снова выпивает всё вино и тут же орёт Гюнтеру. — Эй, чего ты там жмёшься, дай, наконец, мне выпить вина.