Искупление
Шрифт:
– Володька ваш где? – вспомнил Сергей про младшего сына Матвея.
– Кто его знат, где он теперя. Можа, и в живых уже нету, – дед потёр кулаком глаз.
– Давно не виделись?
– Давно. Почитай, лет двадцать.
– А тогда где он жил?
– Толком нигде. Он же этот, железные дороги строил…
– А семья его где жила?
– В Красноярске. А он – где попало.
– И писем не писал?
– Пошто не писал, писал. А потом и перестал. Лет, поди, десять как.
– Адрес остался его?
– Поискать надо. Знаю, что Красноярск, улица не то Строителей,
– Я к тому, дедушка, что на днях соберусь в район, в Магочан наш, там бы и запрос на него оформил.
– Дак. Это… Коли оне не хотят, так зачем их заставлять… Пускай уж живут, как им лучше. Мне-то сколь уж осталось, проживу как-нибудь. А, не дай Бог, приедут, заберут, там я совсем… Не, отседова я никуды не поеду. Мне тута из району приезжали, соблазняли переехать в дом, где одне старики живут. Я отказался. Это что ж тако получатся: я должон жить без дела? Жевать манну кашу с беззубыми стариками да старухами и ничо не делать? Не, это мне совсем не с руки. Тута я сам себе хозяин. Сам себе вольная птица!
Сергей, глянув сбоку на деда, ухмыльнулся, увидев не волную птицу, а тщедушного птенца.
– Можно остаться и здесь, – согласился он с доводами деда Матвея. – А если и они, Вовка с женой, детьми и внуками, будут приезжать сюда хотя бы на лето, то и совсем неплохо было бы. И им полезно пожить в родных местах, и вам приятно посмотреть на них. Кровь то одна, родная.
– Так-то оно так, да получится ли как хочется?
– Посмотрим. Попробовать не будет лишне.
2
Дед Матвей приплёлся к завтраку, от приглашения отведать перловой каши с тушёнкой не отказался.
– Кажись, вчера друга каша была? – пошамкав беззубым ртом, высказался старик.
– Вчера пшённая была, сегодня – перловая. День долгий и тяжёлый – перловка больше подходит, – сказал Сергей.
– Это так, – согласился дед Матвей. – На покос завсегда таку кашу варили, а в неё ещё сало со шкварками – и сытно, и вкусно. Попробуй тоже с салом. Я бы принёс тебе, да у меня нет его. Масло есть, только прогоркло малость, забыл сунуть в ледник, оно и прогоркло. Ем и тако. Корешков каких брошу, оно и ничо, не пахнет так. Хошь, принесу тебе?
Дед, несмотря на свои годы, не был помехой Сергею. И помощник из него не ахти какой, но и помехой он не был. Помогал как мог. Там подаст топор или вагу, там подложит под бревно полено, чтобы оно не покатилось. Главное же было то, что рядом находился живой человек. С ним можно поговорить о чём-то, услышать ответ, получить дельный совет.
– В деревнях ране обчеством строились. Хозяин заране заготавливал лес, а ставили уже обчеством. За один день сруб ставили, крышу накрывали, окна тоже ставили. А потом уже хозяин остально сам доделывал.
– Угощал хозяин хорошо? Самогону много пили?
– Кто как. Кто хорошо угощал, а кто и просто. Кто побогаче – хорошо, бедному где взять, вот и помогали ему, несли, чо у кого было. А гуляли всё равно хорошо. Весело гуляли. И хозяин радовался дому, и остальны радовались, чо добро сделали. Тако жили. Хорошо жили, правильно
На перекуре дед Матвей, показав на избушку с проваленной крышей, с пустыми чёрными глазницами окон, обособленно стоявшую на окраине, сказал:
– Тута жили латыши. Оне совсем не похожие на нас – стороной людей обходили, молитвы каки-то не таки пели. Старуха читала толсту чёрну книгу у окна. Идёшь, бывалочи, а она напялит очки и читат. Идёшь обратно, а она всё ещё читат. Кода она работала – никто не видал. Наши бабы и в поле, и на огороде, и за ягодами, и грибами в лес, а она сидит и читат.
– Богато они жили? – поинтересовался Сергей, припомнив ту старуху, которой, как ведьмой, пугали его.
– Да не шибко и богато, – призадумался дед Матвей. – Одевалися лучше нашего. Сапоги хороши таки были у их, а кто и в ботинках ходил. Кустюмы у всех были на праздники, белы рубахи, и эти, как их, – покрутил вокруг шеи дед.
– Шарфы?
– Не. Не шарфы… Эти…
– Галстуки?
– Во! Оне! – обрадовался дед Матвей. – Ихний сын младший на скрипке играл.
– Евальт?
– Можа, и Евальт, я всех их перезабыл. Один, как и мы, просто звался, Иваном. Ещё один был, тот тоже не по-нашему звался, катца, Арс… Арс…
– Арсеном, – опять подсказал Сергей. Он хорошо помнил эту интересную семью латышей, непонятно как оказавшихся вдали от родины в холодной и далёкой Сибири.
– Ты откуль их знашь? – дед уставился на Сергея. – Тебя ж тода и в помине не было.
– Был я тогда. Мне четыре года было, мы жили тогда на Покровке и приезжали с мамой к её сестре, тёте Стеше, она была за этим Иваном. У них была ещё сестра…
– Помню, была. Ладна така девка, высока. Крепка. Оне все были рослы, а девка – крепче нашего мужика. Забылось, как её звали…
– Анютой.
– Правильно! Нютка! Красива девка была. А коль оне твои родственники, то ты и должон об них больше знать? Где оне теперя? – дед Матвей ждал ответа с нескрываемым любопытством.
– Иван с тётей Стешей живут в Иркутске. Он работал кузнецом, а теперь на пенсии. Свой домик у них в Рабочем. Евальт уехал в Латвию, живёт в Риге. Анюта вышла замуж за покровского парня, он не совсем покровский, из России приехал, Сергеем зовут, где живут теперь – не знаю.
– Так, так, так, – закивал дед Матвей. – Жизня всех раскидала по миру. Вот и мои тоже…
Разобран дом, отбракованы брёвна, но многие остались в прекрасном состоянии, они тверды как кость. Лиственница одним словом!
– Нижний венец надо заменить, – отметил Сергей, простучав обухом подгнившие брёвна. – А остальные ещё сто лет простоят. Времянку соберу из них.
– Моя изба постарее твоей будет, и стоит, ни хрена ей не делатся, – заключил дед Матвей. – Мы с родителем тода нижний ряд дёгтем хорошо просмолили, вот и доржит он до сей поры. Под рамами подгнило, а остально хорошо сохранилось. Под рамы дождь да кода стёкла-то отпотевают, то вода сбиратся на подоконниках, а потом и затекат в щели. Ты, Серёга, сделай так, кабы не сбиралась там вода, а то тоже быстро сопрет дерево.