Из одного котелка
Шрифт:
Гитлеровцы решили установить на вершине Эльбруса свой флаг. К этой операции они готовились давно и тщательно. Для подъема на Эльбрус они выделили несколько альпийских рот и 21 августа подняли на вершине Эльбруса два черно-красных флага. Геббельсовская пропаганда рекламировала это событие как чрезвычайный подвиг. Берлинские газеты кричали: «Покоренный Эльбрус венчает конец павшего Кавказа!» Однако даже бывший гитлеровский генерал Курт Типпельскирх в своей книге «История второй мировой войны» пишет: «…это значительное достижение альпинизма не имело ни тактического, ни тем более стратегического значения» [29] .
29
Цит,
Недолго фашистские флаги со свастикой развевались над самой высокой горой Кавказа: три отряда советских воинов с боями прорвались на пик Эльбруса и водрузили на нем советские флаги.
А пока старый альпинист, подносчик снарядов в нашей батарее Мухамед Исмаилов, сын этой прекрасной кабардино-балкарской земли, не знал, что базы «Кругозор» и «Приют одиннадцати» заняли немцы. Не мог предположить Мухамед, человек, воспитанный в семье советских спортсменов, что те самые удобные подходы, которые он показывал своим друзьям по спорту, будут использованы гитлеровскими альпинистами для того, чтобы осквернить главу гор Кавказских.
Первый расчет свернул в направлении широкой поляны. За ним — остальные, в том числе и наш.
Офицеры осматривали в бинокли далекие северные горы, долины и ущелья, кажущиеся серыми, задымленными и таинственными. Там уже был враг.
Долго ждать команды не пришлось.
— Орудия-а-а, к бою!..
Голос командира эхо разнесло среди столетних деревьев. В течение нескольких минут все расчеты были приведены в боевую готовность. А еще спустя некоторое время среди старых дремлющих деревьев и тихих горных вершин раздался грохот орудий. С украинских степей и донских равнин шли сюда войска, чтобы здесь наконец задержать врага. В сумраке лесов и среди каменных скал встретились мы с ним лицом к лицу, готовые выполнить свой долг. Дальше на юг расстилались только высокие горные хребты, а за ними — нефтеносные залежи Баку, морские порты Туапсе и Новороссийск, открывался путь в Ирак, Иран, Египет…
Каждый метр оставленной нами земли означал многое. Ставка была высока…
— Батарея, отбой!.. — прозвучала команда.
Артиллерийские дуэли были теперь быстротечны. Ураганный огонь и очередная смена огневых позиций. Эхо каждого залпа долго еще носилось в чистом горном воздухе.
Мы прицепили орудия к тракторам. Моторы взревели. Снова в путь!..
Мы въехали в какое-то широкое ущелье. Земля под ногами твердая, будто дорога, мощенная булыжником. Ущелье извивалось среди склонов гор, уходило куда-то на юг, в глубь лесов.
Пехота уже вгрызлась в скалы. Наши войска готовились к очередной встрече с врагом…
Слишком долго ожидать непрошеных гостей не пришлось. В края ущелья ударили первые снаряды. Выросли огненные столбы разрывов. Гитлеровцы начали артиллерийскую подготовку.
— Танки! — раздался чей-то крик.
Я отчетливо видел, как они ползли, приближались. Их пока было только четыре. Они карабкались по середине ущелья, подминая под себя горные сосенки, пересекли первые окопы. Уже были видны черные кресты на боковой броне. Длинные стволы орудий то и дело плевались огнем выстрелов. Нарастал гул, ущелье наполнялось дымом, с корнями взлетал в воздух кустарник, падали деревья. В каменные стены ущелья вгрызались снаряды…
Мы ждали команды.
Над нашими
— Не пройдут, гады, не пройдут! — крикнул наводчик расчета ефрейтор Коля Усиченко. Медленно, спокойно направил он ствол на стальные туши с крестами. А те ревели моторами, лязгали гусеницами, грохотали пушками и трещали пулеметами. В твердом панцире ущелья, который долбили и рвали снаряды, иногда взрывались поставленные нашими мины.
Но вот наконец и долгожданная команда.
— Цель — танки! Бронебойным! Прямой наводкой — огонь!
— Огонь, огонь! — повторяли командиры расчетов.
— Скорей, снаряды! — раздавались крики.
Ящики с боеприпасами быстро пустели. Пахло пороховым дымом. Пот заливал глаза, стекал в уголки рта.
Гимнастерка прилипла к телу. Секунды казались вечностью.
— Воздух! — Чей-то крик потонул в общем грохоте.
Я поднял глаза. Над головой шум моторов. Над верхушками высоких сосен пролетели «юнкерсы». Я знал, что бомбить они не будут: гитлеровские летчики опасались за своих, которые находились совсем рядом. Четыре стальные махины с черными крестами приближались, а между ними и позади виднелись фигурки солдат. Гитлеровцы шли с закатанными рукавами, стреляя на ходу из автоматов.
Дым постепенно заволакивал ущелье. Танки приближались. Один из них остановился, сильно дымя…
Нам с Колей теперь отчетливо было видно, как гусеницы танка вздымались над грудой камней. Стальная глыба как бы сознательно поддавалась нам, чтобы быстрее стать гробом для тех, кто изнутри рассматривал нас через смотровые щели.
— Коля, смотри! — крикнул командир расчета Сорокин.
— Сейчас он получит, — ответил наводчик.
Я загнал в ствол снаряд, щелкнул замком орудия.
— Давай, Коля, давай скорей! — крикнул я как одержимый.
Но Колю подгонять не нужно. Такой случай не часто мог представиться.
— Давай! — услышал я голос наводчика.
Я дернул за шнур…
Короткий гул, ствол откатился назад, обдав нас новой волной порохового дыма. И я увидел, как гусеница танка беспомощно развалилась по земле, а башня вильнула в сторону. Ствол ее пушки, заглушая наши радостные крики, вновь выплюнул огонь. Первый снаряд пролетел высоко и разорвался где-то в лесу. Второй, однако, упал прямо перед нами. Я успел только заметить, как взметнулся вверх росший рядом с нашим орудием куст орешника. Он, наверное, и накрыл нас своей опаленной листвой, перебитыми веточками.
…Когда я очнулся, то первое, что я ощутил, был запах йода, во рту чувствовался вкус земли, а в ушах стоял невыносимый шум. Медленно приподнялся. Сел. Помню, как удивленно оглядывался вокруг, постепенно осознавая, что произошло.
Первая мысль? «Жив». Нога забинтована, перевязка набухла от крови. Странно, но на меня это не произвело ни малейшего впечатления. Рядом лежал младший сержант Коля Усиченко с рукой на перевязи, еще несколько солдат. Их лица, забинтованные и почерневшие, были мне незнакомы. Над нами шумели верхушки высоких зеленых елей, а рядом со мной я заметил лицо молоденькой санитарки. Она, кажется, что-то говорила. Я напряг слух. Но шум в ушах не проходил. Только спустя несколько дней я узнал, что говорила тогда медсестра Зина.