Каин и Артем
Шрифт:
Ему хотелось сказать что-нибудь страшно сильное, но слов не было у него, и он остановился...
– Глаголь сразу!
– махнул рукой Драный Жених, скривив губы.
– А то лучше отстань от нас во все четыре стороны, богова дубина!..
– Молчи!
– повёл бровями Артём.
– Озлился, - зазорно тебе, что я с жидом дружбу веду, а тебя прогнал... Я всем вам говорю, - он лучше вас, жид-то! Потому в нём доброта к человеку есть... а у вас нету её... Он только замученный... Вот теперь я беру его под свою руку... и ежели какая-нибудь кикимора обидит его - держись тогда! Прямо говорю -
У него дико вспыхнули глаза, жилы на шее вздулись и ноздри задрожали.
– Что побили меня пьяного - это мне нипочём! Силы мне не убавили, только сердце пуще ожесточили... Так и знайте! За Каина, за всякое обидное слово ему - насмерть буду увечить. Так всем и скажите...
Он вздохнул во всю грудь, точно тяжесть с себя сбросил, и, повернувшись к ним спиной, пошёл прочь.
– Здорово пущено!
– вполголоса воскликнул Драный Жених и скорчил унылую рожу, глядя, как Артём усаживается против Каина.
Каин сидел за столом, бледный от волнения, и не отводил от Артёма расширенных глаз, полных чувства, неизъяснимого словами.
– Слыхал?
– строго спросил его красавец.
– Вот... Так и знай, как кто заденет тебя, беги ко мне и говори. Я сейчас приду и развинчу ему кости...
Еврей бормотал что-то, - молился богу или благодарил человека. А Драный Жених и его компания, пошептавшись друг с другом, один за одним стали выходить из трактира. Жених, проходя мимо стола Артёма, напевал себе под нос:
Кабы к моему уму
Прибавили денег тьму,
Ай, хорош бы я был,
Без просыпу я бы пил...
– и, взглянув в лицо Артёму, неожиданно докончил песню своими словами, скорчив рожу и в такт притопывая ногой:
Дураков бы всех скупил,
Да в Чёрном море утопил
Вот как!
– и быстро юркнул в дверь.
Артём выругался и оглянулся вокруг. В полутёмном, закопчённом и пахучем склепе осталось только трое людей - он, Каин против него и Савка за буфетом.
Лисьи глазки Савки встретились с тяжёлым взглядом Артёма, и длинное лицо его приняло выражение сладчайшего благочестия.
– Превосходно и великолепно поступил ты, Артём Михайлыч!
– говорил он, поглаживая бороду.
– Совсем по завету евангельскому... Как в притче о самарянине милосердном... Во гною и струпьях был Каин-то... А вот ты не побрезговал.
Артём слушал не его слова, а эхо их. Оно, отражаемое сводчатым потолком трактира, плавало в его пахучем воздухе и, густое такое, лезло в уши. Артём молчал и тихонько тряс головой, точно желая отогнать от себя эти звуки. А они всё плавали и вклёвывались в его уши, раздражая его. Было душно и скучно. Какая-то странная тяжесть легла на сердце Артёма.
Он упорно смотрел на Каина. Обжигаясь, дуя на блюдечко, еврей, наклонив голову, пил чай, и блюдечко тряслось в его руках. Иногда Артём ловил на своём лице скользкий взгляд Каина, и силачу от этого взгляда становилось ещё скучнее. Глухое чувство недовольства чем-то росло в его груди, глаза его темнели, он дико осматривался вокруг себя. В голове его, как жернова, ворочались думы без слов. Раньше они не посещали его, но вот во время болезни пришли. И не отходят...
Окна с железными решётками, в них льётся с улицы оглушающий
– Что ты молчишь, Каин?
– недовольно заговорил Артём.
– Али всё ещё боишься меня? Эх, растерянный ты человек!..
Каин поднял голову и странно закачал ею, а лицо у него было сконфуженное и жалкое.
– А что мне говорить? И каким мне языком говорить с вами? Этим, - еврей высунул кончик языка, показывая его Артёму, - которым я со всеми другими людьми говорю? Разве мне не стыдно с вами этим языком говорить? Вы думаете, я не понимаю, что вам тоже стыдно сидеть рядом со мной? Что я, и что вы? Вы, Артём, великая душа, вы - как Иуда Маккавей!.. Что бы вы сделали, если бы знали, зачем господь сотворил вас? А! никто не знает великих тайн творца, и никто не может угадать, зачем дана ему жизнь. Вы не знаете, сколько дней и ночей моей жизни думал я, зачем мне жизнь? Зачем дух мой и ум мой? Что я людям? Плевальница для ядовитой слюны их. А что мне люди? Гады, уязвляющие душу мою... Зачем я живу на земле? И зачем только несчастия знаю я... и в солнце нет луча для меня!
Он говорил эти слова страстным полушёпотом, и - как всегда в минуты возбуждения его исстрадавшейся души - всё лицо его дрожало.
Артём не понимал его речи, но слышал и видел - что-то Каин жалуется. От этого Артёму стало ещё тяжелее.
– Ну вот, опять ты за своё!
– с досадой мотнул он головой.
– Ведь я же тебе сказал - заступлюсь!
Каин тихо и горько засмеялся.
– Как вы заступитесь за меня пред лицом бога моего? Это он гонит меня...
– Ну, это - конечно. Против бога я не могу, - простодушно согласился Артём и с жалостью посоветовал еврею: - Ты уж терпи!.. Против бога - ничего не поделаешь.
Каин посмотрел на своего заступника и улыбнулся - тоже с жалостью. Так сначала сильный пожалел умного, потом ум пожалел силу, и между двумя собеседниками пронеслось некоторое веяние, немного сблизившее их.
– А ты женатый?
– спросил Артём.
– О, у меня большая семья для моих сил, - тяжело вздохнул Каин.
– Ишь ты!
– сказал силач. Ему трудно было представить себе женщину, которая любила бы Каина, и он с новым любопытством посмотрел на него, такого хилого, маленького, грязного.
– У меня было пять детей, теперь - четыре. Одна девочка, Хая, всё кашляла, кашляла и умерла. Боже мой... Господь мой!.. И моя жена тоже больная - всё кашляет.
– Трудно тебе, - сказал Артём и задумался.
Каин тоже задумался, опустив голову.
В двери трактира входили старьёвщики, подходили к буфету и там вполголоса беседовали с Савкой. Он таинственно рассказывал им что-то, подмигивая в сторону Артёма и Каина, а его собеседники удивлённо и насмешливо поглядывали на них. Каин уже подметил эти взгляды и встрепенулся. А Артём смотрел за реку, в луга... Засвистят там косы, и с мягким шелестом трава ляжет к ногам косарей.