Какой простор! Книга первая: Золотой шлях
Шрифт:
Они подошли к памятнику. Железный Владимир Святой держал в руках крест, весь унизанный осколками разбитых электрических лампочек. Недавно эти лампочки светились по ночам, и люди видели в небе горящий крест — как знамение господа бога. Сейчас лампочки разбиты, и князь Владимир молчаливо кутается в свою металлическую ризу.
— Хорошее место. Как далеко отсюда видно!
На черном пьедестале памятника белело объявление. Змиев подошел ближе. Это был третий универсал Центральной рады, объявлявший об учреждении Украинской народной республики и о предстоящих
В пояснительной инструкции к универсалу, наклеенной ниже, было написано, что вопрос о земле окончательно решит Украинское учредительное собрание. Тут же висел приказ Генерального секретариата рады, под страхом смерти запрещающий крестьянам отбирать у помещиков землю.
Есть еще в России сила, на которую может опереться Змиев!
— Третий универсал, — сказала балерина, искренне недоумевая. — А разве был первый?
— Был, конечно. В нем были изложены требования автономии Украины и установления должности украинского комиссара при Временном правительстве. Здешние деятели намечали на этот пост меня.
Кутаясь в шубу с бобровым воротником, мимо прошел господин с заячьей губой. Он узнал Змиева и небрежно кивнул ему своей седеющей бородой.
— Кто это? — спросила Нина.
— Пан Браницкий. Двести пятьдесят тысяч десятин на правобережье, — с нескрываемым уважением ответил Змиев. — Польские земельные магнаты, все эти Потоцкие, Сабанские, Сангушки, Грохольские, слетелись сюда, как черные вороны.
Нина собрала со скамейки снег, скатала снежок и с озорством, которое он так любил в ней, запустила в Кирилла Георгиевича. Она была так мила, так непосредственна! Давно он не видел ее такой оживленной. Она была сейчас как в первую пору их любви.
— Нина, родная моя девочка, ты должна уехать за границу, я смертельно боюсь за тебя, — сказал Кирилл Георгиевич неожиданно для себя самого.
— А ты? — Нина высоко подняла тонкие, словно нарисованные брови.
— Я должен остаться здесь. Здесь мои земли, заводы, мои деньги. Здесь могилы моих родителей. Я должен продолжать борьбу за великую Россию и за тебя, моя Нина. Должен сознаться — из ложного патриотизма я вел себя как дурак. Все мои деньги заморожены в русских банках, сейфы вскрыты. Я еще не свел счеты с большевиками.
Держась за руки, как дети, они вышли на занесенную снегом площадь, к памятнику Богдану Хмельницкому; железной рукой Богдан осадил железного коня и колючей булавой указывал на Москву.
В санях, запряженных рысаками под вязаной сеткой, в сопровождении конвоя промчался Петлюра. Он был в синем жупане и в лихо заломленной на затылок смушковой папахе. Узнав Змиева, Петлюра приказал остановить дымящихся лошадей.
— Кирилл Георгиевич! — откровенно и бесцеремонно разглядывая балерину, с наигрышем в голосе воскликнул Петлюра. — Нашего полку прибыло…
— Знакомьтесь. — Змиев холодно представил Петлюру Нине: — Военный министр Симон Петлюра.
Петлюра все так же наигранно
— Ну, какие у тебя планы?
— Милостью большевиков не у дел… Вот приехал к тебе.
— Всем, кто против узурпаторов власти и временщиков, мы открываем братские объятия. — Петлюра взглянул на памятник. — Богдан потерял голову Украины, ноги ее загубил Мазепа. Приходится нам поправлять историю… Вы сейчас куда?
— В «Континенталь», — ответила Нина, с чисто женским откровенным любопытством разглядывая военного министра.
— Садитесь, подвезу… Но вот беда: в санях у меня только одно место… Не обессудь, Кирилл. — Петлюра усадил Нину Белоножко рядом с собой, запахнул меховой полостью ее божественные ножки. — Здесь недалеко, Кирилл, я тебя подожду в гостинице, мы поговорим.
Сани быстро умчались.
III
Слухи об Октябрьской революции, просочившиеся в село Куприево, наглядно подтвердил Лукашка, захвативший с собой «Декрет о земле», подписанный Лениным.
Внимательно выслушав внука, дед Семен сказал:
— Видать, и золотые удила коню не милы.
Говорил дед приятным тенорком, всегда утешительно, примиряюще. Как и надлежит слепцам, любил поговорки и знал их бесчисленное множество. Лицо у него было и благостное и в то же время решительное.
Второй революции дед обрадовался сильно. Сидя под божницей на лавке, играя выводком котят в решете, он рассказывал Луке: в селе пятнадцать кулаков, и у них в три раза больше земли, чем у трехсот бедняцких дворов. Он без умолку, словно о чуде каком, тараторил о земле, вкладывая в свои рассуждения много чувства. А под конец сознался:
— Что у кого болит, тот о том и говорит. А декрет, что ты привез, надо повесить в расправе. Пускай все его читают.
О земле толковало все село — и бедные и богатые. Говорили много, и все по-разному, каждый свое. Все эти споры и пересуды о земле вселяли в бедняков надежду. Прислушиваясь к людским толкам, Лука понял, что село разбилось на два враждебных лагеря; вот-вот сшибутся и начнут лютую драку не на жизнь, а на смерть.
И Лука рассказывал все, что знал о декретах советского правительства, о национализации банков, заводов, железных дорог — обо всем, что слышал и видел в Чарусе.
Рассказывая это крестьянам, мальчик вырастал в собственных глазах, чувствовал себя взрослым.
— Ждите, — говорил он убедительно, — большевики скоро будут тут. И поровну для всех поделят помещичью и кулацкую землю.
— Важко ждать, як ничего не видать, — отвечали ему.
— Бедным и на том свити на панов робыть; паны будут в котле кипеть, а бедным — дрова носить.
И все-таки надеялись, ждали.
Вечером, когда мать, все переделав по хозяйству, с грустным видом садилась за шитье, Лука украдкой присматривался к ней. Одевалась она хорошо, просто и ловко, в меру была умна и красива, но мальчик замечал какое-то беспокойство в ее полускрытых ресницами голубых, как и у него, глазах. Как-то он спросил ее: