Кавалер Ордена Золотого Руна
Шрифт:
Середина зала была занята продолговатой площадкой. По сторонам и немного подымаясь к ней выстроились столики с тесно прижавшимся друг к другу нью-йоркским населением. На всякий случай Остап выбрал столик поукромнее.
Он еще не покончил с малоинтересным и нисколько не воодушевившим его супом, как из-за оркестра внезапно выскочили девушки, голые наполовину, голые на три четверти и голые на девять десятых, если, конечно, считать одеждой страусиные перья. Они ревностно заскакали на своей площадке, иногда попадая перьями в тарелки с супом или баночки с горчицей.
Это своеобразное
"Что же ты приуныл, Остапушка? Не об этом ли рае ты мечтал на днестровском льду и в азиатских песках? Веселись, дурак!" — он вгляделся в лица танцовщиц. У одних они были тупые, у других — жалкие, у третьих — жестокие, но у всех одинаково усталые. Вдруг микроскопическая иголочка кольнула сердце командора. Он даже не сразу осознал причину этой боли и несколько секунд озирался по сторонам, прежде чем взгляд вернулся к кавалькаде на площадке.
Он встал, щелчком подозвал одного из ангелов во фраках и отправился на поиски содержателя райских кущ. Помахав перед носом "святого Петра" удостоверением корреспондента белогвардейской "Ля Ренессанс", Бендер кратко и невнятно объяснил управляющему, что подыскивает ресторан для шикарного банкета русских изгнанников. На вопрос управляющего о том, сколько готовы заплатить "господа из Житомира и Сибири" (он неплохо знал географию), Остап замысловато перевел на английский сакраментальную фразу "Считаться не приходится". Эквивалент управляющему понравился и он сходу согласился на единственное условие: проверить, подходит ли танцевальная площадка для русской "калинки-малинки".
Остап поговорил с оркестром, и когда лошадки в очередной раз выпорхнули на арену, музыка неожиданно оборвалась. Нарушение райского распорядка вызвало в зале некоторое смятение. Некоторые решили, что произошел налет, а один особенно впечатлительный господин даже сунул в рот свои карманные часы. Но управляющий, загадочно улыбаясь, сообщил, что только сегодня особо уважаемая публика получит бесплатный сюрприз — "рашн калинка-малинка".
Оркестранты давно привыкли к чудесам адвертисмента и поэтому нисколько не удивились тому, что объявленный номер не соответствует заказу русского.
Остап спустился на площадку в свете юпитера и подошел к ней. Она узнала его. Лицо ее скривилось, губы задрожали. "Не надо, Тереза, — сказал Остап, — все хорошо". Он сорвал с нее идиотские перья, одел на нее свой пиджак и застегнул его на все пуговицы.
Труба вывела первые аккорды танго…
Потом она никак не могла расстегнуть верхнюю пуговицу пиджака. Потому что другой рукой судорожно сжимала лацканы…
Управляющий, обрадованный тем, что
Утром Остап обнимал Терезу и в сотый раз обещал, что вернется за ней. Вернется обязательно. Вернется очень скоро. Не позже, чем через месяц. Даже раньше.
Когда он уходил, Тереза не отрывала взгляд от своих коленок.
Глава 33.
Индейское лето
Оправленные в нержавеющую сталь грани "Импайра" смутно светились в утренней мгле, нависшей над гигантским городом. Тонкий туман окутывал вершины "Радио-Сити", "Крайслера", "Вулворта" и других небоскребов с именами и без имен. Остап и Арчибальд ехали оживленной и неказистой окраиной.
По брусчатым мостовым бежала мутная вода. Зеленый железный мост надземки перерезал улицу на высоте пяти этажей. Темпераментный нью-йоркский народ лихо несся на автомобилях по своим делам. Мелькала полосатая вертушка парикмахера — вращающийся стеклянный цилиндр с белыми, красными и синими полосами. В красном кирпичном доме помещалась торговля поджаренными сандвичами. Впрочем, все дома здесь были кирпичные, все были красные. И когда Нью-Йорк остался позади, Остап не сразу заметил это. За окнами "Форда" был все тот же цвет.
Красный осенний пейзаж раскрывался по обе стороны дороги. Листва была раскалена, и когда уже казалось, что ничего на свете не может быть краснее, показывалась еще одна роща неистово красного индейского цвета. Здесь все пылало как на закате, и этот удивительный пожар вокруг Нью-Йорка, этот индейский лесной праздник продолжался.
"Как красиво.. — думал командор, провожая взглядом огненные индейские джунгли. — Куда, зачем мы едем? Какие к черту дядюшкины миллионы?! Вот бы где Левитану писать "Золотую осень". Вот бы где поселиться с Терезой. Просто выйти из машины — и все.
Глупая… Не могла сказать на корабле, что едет в Америку танцевать в ресторане… И Гадинга в порту испугалась. Впрочем, он действительно мог нагадить. Достаточно было заявить иммиграционному чиновнику, что она приставала к нему на корабле или он видел ее два-три раза пьяной, и к ней бы просто придрались.
Она будет королевой танго! Будет!.. Будет? Где? В избушке на курьих ножках посреди индейского леса? Эх, командор… Не хочешь драться за шампанское, будешь драться за корку хлеба. А это куда опаснее…"
— Ваше сиятельство! — нарушил ход его мыслей Арчибальд. — А вы не думали позвонить дяде? Я ведь не имел о нем сведений года четыре. Мало ли…
— Не каркайте, Арчибальд. Что с ним станется? Он еще слишком молод, чтобы умереть, и слишком стар, чтобы заводить наследников… Лучше расскажите, как вы устроились здесь после вашей ретирады из СССР.
— Так, много всего навалилось, — Арчибальд замялся. — Я ведь вернулся в Америку в полнейшем расстройстве сил и здоровья. Искал себя. Вы знаете, появилась даже идея образумить эту сумасшедшую страну. Я изобрел прибор для э-э… как бы ограничения скорости. Вы только посмотрите на дорогу! Америка же — страна самоубийц!