Ключ разумения
Шрифт:
…Облака закрыли крупные южные звёзды, и моря почти не было видно. Гистрион сидел, обхватив колени, слушал плеск воды, мечтал о принцессе, сочинял о «ведьме без чар» и подрёмывал – всё вместе. Снилась ему какая-то Правда, которую хотела рассказать Мэг. Но как эта Правда выглядит, он ни за что бы не сказал, и это его мучило.
…А когда небо посветлело, а море покрылось белой пеленой тумана, то из тумана выросла женщина в белом и подошла к почти бездыханной Мэг. Она склонилась над ней. «Как же тебя изуродовали, девочка моя!» – сказала она, не открывая рта. Мэг задышала и открыла глаза. «Это он», – так же беззвучно сказала женщина. «Спасибо, ба, что не оставляешь меня», – тоже без
Глава четырнадцатая
Утром
А ранненьким утром Гистрион играл на лютне и пел Мэг свою новую песню, и птички с жёлтыми грудками на платане с кленовыми листьями подчирикивали ему:
А чуда хотелось до слёзного воя!..Под синим шатром, что Господь распростёр,По средним векам нас шаталося двое:Ведьма без чар и без дара актёр.И я обещал ей заморские вина,И что разогнётся кривая спина.И спрашивал всех: где моя Катерина?И все обманывали меня!И долгие годы мы с ведьмой скиталисьПо разным дорогам, в огне и в воде.Нас гнали и били, над нами смеялисьИ не было видно принцессы нигде.И вдруг среди дней, и унылых, и мрачныхПришла и сбылась драгоценнейшим сном!Но вёл тебя за руку вечный удачник,Мой вечный соперник с глумливым лицом.И мне тебя только забрать оставалось,Из жуткого плена умчать на коне.А я вдруг увидел, что ты улыбаласьС в о е ю улыбкой ему, а не мне!Хотелося чуда, но не было чуда!И ведьме я бросил: «Скорее уйдём!Зазря мы таскались с тобою повсюду —Ведьма без чар и без дара актёр.Я выкинул жизнь – и никто, и ничто я!А злобный соперник умён, иль хитёр!..«И мы побрели, как убитые, двоеПод синим шатром, что Господь распростёр.Ах, как же смертельно она ошибалась,Отдав своё сердце ему, а не мне!Улыбка ж ему мне на муки осталась,На вечные муки в чужой стороне!Гистрион петь закончил, птички тоже смолкли, лишь тихо накатывали волны.
– Вот так улыбалась, что ли? – вдруг отчебучила Мэг, растянув длинный рот, острый подбородок свалился в сторону.
– Тьфу! – заорал Гистрион, и, бросив лютню, затопал ногами и заплевался. – Тьфу! Тьфу! Не сметь! Нет ничего прекрасней улыбки Кэт, и ничего омерзительней твоей! – И он побежал вдоль берега, ругаясь и отплёвываясь. Мэг упала на песок лицом вниз.
– Прости, – вдруг раздалось над нею. – Я сам себя распалил этой песней. А ЕЁ всё нет и нет, и неизвестно, где искать. – Он сел рядом.
– Я не обижаюсь, – прогундосила Мэг, – только ты не там её ищешь.
– А ты разве знаешь, где её искать?!
– Странная песенка, – Мэг легла к нему спиной. – Много лет ты бродишь
– Ну… это фантазия… Так где мне искать Кэт?
– А зачем её искать, если она улыбается другому?
– Это фантазия, ещё раз говорю!
– И ты так легко отдал её другому! – она вдруг вскочила, и, схватив лютню, огрела ею Гистриона по спине. Он ахнул.
– Не сметь раскисать! – заорала Мэг. – Ты три года её ищешь, значит, она должна быть твоей! Слюнтяй!
– Ты это… – тихо спросил Гистрион, – обезумела?
Мэг забренчала по струнам.
– Знаешь, где твоя Кэт? – задребезжала она противным голоском, будто тоже пела, и вдруг остановилась. – Поцелуй, тогда скажу. – И, чтоб не видеть его реакции, зажмурила глаза, но тут же приоткрыла один, тёмно-карий, и комично им завращала.
Гистрион глянул ей в этот глаз, и его обожгло, и что-то померещилось…
– Ну тогда хоть накорми, – сказала ведьма. И он забыл, ч т о померещилось.
Он развернул скатерть-накормилочку, как назвала её Мэг, и они стали накормляться.
Он сидел вполоборота от неё, чтоб не видеть, как она засовывает куски в беззубый рот, из которого торчали какие-то обломки. Но её чавканье корёжило.
– А что такое Господь? – вдруг спросила она. – Ну, у тебя в песне.
– Это Бог. Невидимый и Единый. Дед учил ему молиться.
– А чего это?
– Молиться? Ну, если тебе тяжело на душе. Или неизвестно, что предпринять. Попросишь с верой, он всё выполнит.
– Выполнит? Он что, слуга?
– Нет, он Всемогущий.
– Всемогущий? А что же Он не поможет тебе отыскать Кэт? – И вдруг её пронзила мысль: как же не поможет?! Ведь вот ОНИ РЯДОМ!
– Рядом, а что толку?! – вдруг крикнула она и зарыдала горько и неудержимо!
– Ты что? – всполошился Гистрион.
– Тебя жалко, – она перестала плакать и побежала за большой камень. – Господь! – зашептала она жарко. – Ты же всё знаешь! Пусть он меня поцелует, и у нас всё будет хорошо!
Она вернулась к нему:
– А почему Бог помогает?
– Дед говорит, потому что он любит людей.
– Всех?
– Всех.
– Враньё! Меня нельзя любить.
– А Бог любит всех.
– А ты так можешь? – Она придвинула свой блин с провалившимся носом к его лицу. – А ну, поцелуй! – прогундела она, почти приказывая.
Гистриона обдало смрадным дыханием, и он, зажав рот, в свою очередь тоже побежал за камень. Из-за камня раздались утробные звуки. Выйдя, Гистрион стал омывать в море лицо и руки.
Мэг подошла к нему.
– Я пошутила, дурачок. Я же знаю, что не первая красавица мира. Отныне я буду прикрывать лицо, чтоб не смущать тебя. Вот так, – и, подняв подол балахона, она накинула его на голову, обнажив жалкое уродливое тельце. Гистрион замахал руками и снова убежал за камень. А Мэг пошла доедать пирожное.
– Завтракаете? – спросил из-за плеча весёлый голос. Мэг выронила кусок, ойкнула и схватилась за сердце. Метьер Колобриоль – это был он – присел и принялся с завидным аппетитом мести всё, что предлагала скатерть.
– А где Алекс? Ой, я этого не произносил! Гистрион! – громко позвал он.
Из-за камня раздалось «бе-ее», и вскоре вышел Гистрион с красным лицом и слезящимися глазами.
– Ты что, вернулся?
– Да вот, скатёрку забрать, я вижу, тебе не по нраву её стряпня. Нет, в самом деле. На днях моей невесте – бывшей, правда – исполнилось шестнадцать, а она очень любит сладкое. Она, конечно, предала меня, и изменила с лучшим другом, но я не злопамятный, пусть лопает. Все поели? – Он хлопнул в ладоши, остатки еды исчезли. Метьер свернул «накормишку» и положил за пазуху. – А вы куда?