Корниловец
Шрифт:
…Авинов вместе со всеми расчищал двор цитадели от снега, когда прибежал Саид, сообщив «сердару», что того Марков ждёт. Кирилл молча передал лопату Батыру и скорым шагом отправился в штаб.
Сергей Леонидович был как всегда — «сплошной порыв без перерыва». Авинов откозырял и доложил:
— Имею честь явиться, ваше превосходительство!
— Здравия желаю, капитан! — весело приветствовал его генерал. — Отдохнули? Пора вас загрузить! Берите полусотню своих и отправляйтесь в Ван. Там нынче толкутся добровольцы из Армянского корпуса. Будете как бы моим чрезвычайным и полномочным послом!
Растолковав Кириллу, что от него требуется, Марков
— Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, — опомнился Авинов уже на пороге, — а как же я с ними столкуюсь? По-армянски я ни в зуб ногой…
— А на что ваша Мата-Хари? [150]— лукаво усмехнулся генерал.
— Так точно! — выдавил Кирилл, краснея, как рак в кипятке.
Ровно через полчаса четыре «Бенца» покинули Эрзерум, двигаясь в сторону Вана. Ориорд Нвард сидела в кабине рядом с Кириллом, сияла и пленяла.
Озеро Ван показалось неожиданно, вдруг открывая рябящий простор и ненамного раздвигая горы. Именно что ненамного — с юга вставали твердыни Восточного Тавра, восток перекрывался Курдскими горами, на северо-востоке поднимался хребет Аладаглар, а запад и северо-запад отмечены были снежными конусами потухших вулканов, давным-давно отбушевавших.
Озеро было велико, оно уходило за горизонт, но вся эта прорва воды для питья не годилась — сода и соль растворялись в ней в превеликом количестве. Зато щелочная влага хорошо отмывала грязь.
Люди издревле селились в этих местах, но не потому что имели склонность к стирке, — близость громадного озера смягчала суровый климат высокогорья, и на окрестных полях росло всё, а сады плодоносили со щедростью поистине южной.
Армянские генералы и командиры-хмбапеты должны были собраться в маленьком селении, что затерялось между горами и скалистым берегом озера. Селение чудом не спалили турки, а жители его вовремя спрятались в пещерах-саманниках. С приходом русских жизнь стала налаживаться, но тревога не покидала селян. А вдруг да уйдут храбрецы из Руссетской земли? [151]Кто тогда защитит их жён и детей? Кто не позволит сжечь дома, угнать скот, вытоптать посевы?
Кирилла Армения не впечатлила — поля здешние тянулись на десятки вёрст однообразным желтовато-серым грязным ковром — ни деревца, ни кустика. Селение терялось на этом унылом ландшафте, отмеченное теми же красками. Называлось оно Гюнеш, что переводилось как «Солнечная сторона». Это была россыпь глинобитных домов с плоскими крышами, на которых хорошо спалось в теплые летние ночи. Авинов даже головою покачал — нет, в пределы Гюнеша стоило не на «Бенце» въезжать, а верхом на коне. Сама Азия жила и дышала в Гюнеше — дремотная, грязная, покорная судьбе, не знающая и не терпящая перемен. Из века в век здесь качали детей в деревянных колыбельках, зажигали по темноте коптилки, поднимаясь с солнцем и ложась спать в сумерки. День за днём, год за годом, век за веком местные горбатились в садах и на полях, давили ногами виноград в давильнях, пасли овец. Здесь обитали жилистые работяги, мудрые старцы и скромные девушки в серебряных монистах, с гребнями и с длинными-предлинными косами, в концы которых были вплетены бусы. Позванивая серебряными пуговицами, девицы носили в кувшинах молодое вино-маджар из погребов, матери доставали из кладовых белый лаваш, масло и сыр, а отцы семейств восседали на кровлях, внимая Вечности, запечатлённой на божественных высотах Арарата…
«Бенцы» своим
Нвард громко крикнула ему из окна: «Гей, Богар, гей!» — и пёс завизжал от радости, чуть не сбив девушку, когда та покинула кабину. Вышел и Авинов — чёрный Богар подчёркнуто его не замечал.
У дома напротив сидел старик, ловко скобливший волос с воловьей шкуры и что-то рассказывавший рассевшимся вкруг него сельчанам. Все были одеты одинаково — в постолы из бычьей шкуры, больше всего напоминавшие кожаные лапти, в архалуки [152]да папахи. Селяне, словно вторя Богару, старательно не замечали прибывших, хотя выражение застарелого страха явственно читалось на их напряжённых лицах.
— Здравствуй, Оган-апер! [153]— звонко воскликнула Нвард, и лица селян начали разглаживаться: кажись, пронесло…
— Ах, да это же Нвард-ахчи! [154]— запричитал старик, отбрасывая волосину. — Вай, какая радость!
Асатурова представила старому Огану Авинова-хмбапета, и все с уважением поглядели на Кирилла — большой человек, однако, хоть и молод. Старый Оган Шугунц всех зазвал в свой небогатый, но тёплый дом, застеленный коврами. Посреди обширной комнаты находился курси, что-то вроде тахты с короткими ножками, покрытой карпетом — ковром без ворса, но с бахромой по краям. Прямо над курси в потолке зиял ердик — наполовину дымогон, наполовину окно.
Оган-апер занял хозяйское место на курси, а остальные расселись на подушках — их принесла моложавая женщина в длинном красном платье, видимо, супруга Шугунца.
Натягивая на глаза головной платок, она подбросила сухого кизяка в очаг, топившийся у самого входа. Нагнувшись, женщина стала дуть на дымящийся кизяк, поставила на очаг треножник, достала почерневший от дыма чайник, подала гостям свежий лаваш, сыр и мацони, Кириллу напомнивший простоквашу.
Старики повели важные разговоры, а после отогрелись, отмякли. Появились нарды, двое — Рубен Айрянц и Тигран Тахунц — стали кидать кости, розовея уже не от огня, а от азарта.
— Си-бир — Сибиристан! [155]— ворковал морщинистый Рубен.
— Зар ду-бара, — вторил ему бледнолицый Тигран, — кареры тум ара. [156]
— Зар, помоги, зар, — эх, и зары не дают «ду-шеша»!
В этот момент в дверь заглянул Саид и возгласил:
— Приехали!
Все замерли, а в дом, небрежно оттерев Батыра, пожаловали хмбапеты Армянского корпуса — статный, седовласый комкор Назарбеков, генералы Озанян и Арамян, полковник Силиков. Последним вошёл человек обличья диковатого — это был знаменитый Джахангир-ага, курд-йезид из племени Мандики.
Все присутствующие знали русский, даже Джахангир, так что ориорд Нвард оставалось лишь представлять гостям хозяев дома да знакомить их с Кириллом, посланцем самого Марков-спарапета. [157]
Оган-апер сделал знак жене, та принесла кувшин с вином, но Назарбеков сделал отклоняющий жест.
— После, Джаваир-ахчи, — вежливо сказал он и устремил острый, пытливый взгляд на Авинова. — Мы слушаем, уважаемый.
Генерал Назарбеков, которого в России звали Фомой Ивановичем, носил несколько иное имя. Кирилл специально выспросил у Нвард, какое, и вот — выговорил.