Космическая шкатулка Ирис
Шрифт:
– Вот уж и впрямь дура недоразвитая! – вскричал Кук, яростно сверкая глазами на Ландыш.
– Нет! – закричала Виталина, – папа не погиб! – она обняла Кука за шею. – Мой папа Кук! Ты сама погиб. Ты сама! Я тебя стукну по попе! Папа, зачем она так говорит?
– Она хотела всего лишь тебя подразнить. Не обзывай её кукушкой. Ей не нравится, – утешительно мурлыкал малышке Кук.
– Не буду, – пообещала Виталина и осуждающе нахмурилась в сторону матери кукушки, сама став похожей на нахохлившуюся милую птичку. Её хотелось пожалеть, прижать к себе, но Ландыш не стала этого делать. Виталина могла и стукнуть, что и делала не раз, размахивая маленькими кулачками, если злилась.
«Ты сама ребёнок, так и не повзрослевший», – не раз говорила Вика Ландыш. – «Ты сама моя дочь. Вот выдадим тебя на Земле замуж за хорошего умного и терпеливого человека, пусть он тебя и развивает, если уж Радослав не успел. А там уж и родишь себе других детей, кому и сможешь стать настоящей матерью».
«А теперь какая я мать? Игрушечная»?
«Недозрелая ты, вот какая», – ответила Вика. – «Не везло Радославу с жёнами после Нэи».
«Так ты знала Нэю»? – Ландыш была удивлена, поскольку никогда не интересовалась жизнью Вики. – «Какая же она была? Красивее меня»?
«В красоте, что ли, сила женщины»? – спросила Вика. – «И краше тебя были, а толку-то от этого»?
«Ты просто завидовала, что тебя никогда не любили такие красивые мужчины», – ответила Ландыш.
«Не любили красивые? Да что ты знаешь-то об этом? Если бы ты видела отца моего Алёшки, ты бы так не говорила», – тут Вика печально задумалась о чём-то, и вдруг выдала, – «Отец Алёши сын твоего мужа, Ландыш. Его имя Артур, он родился от первой и, в сущности, случайной, а потому и ненужной жены Венда, то есть… я хотела сказать, от того, кто и стал Радославом… Другую он любил, такую же дурочку, как и Лара, впрочем…. как же давно это было…
«Какая ещё Лара? Запутала ты меня. Кто чей сын, чей брат, жена и сват».
«Ты думаешь, я сама не страдаю от такой вот путаницы человеческих судеб? А всё потому, что старые традиции ушли, а новые так и пребывают в состоянии туманности…».
«Так ты, может, и моего отца знала»?
«Знала. Его звали Рамон. Он был настолько уж и красив, насколько и не умён. Вот ты и унаследовала глупость по линии собственного отца».
«Выходит, и твой муж красавчик Артур был глуп? Если родился от глупой матери»?
«Нет! Он был умный и, обладая мягкосердечием, не всегда умел противостоять атакам женщин-хищниц. Он унаследовал свой ум и свою податливость, если дело касалось особ противоположного пола, по линии матери. Такой вот имелся у него недочёт, что и стало причиной нашего расставания. Да и возраст у нас не совпадал, что тоже всегда сказывается в дальнейшем. Я устала быть ему матерью. Мне и сыновей хватало. Я сама его отпустила».
«Тяжела твоя жизнь, Вика», – пожалела её Ландыш, – «Ты из той самой породы женщин, что всему миру они мать».
«Это и есть счастье. Носить в себе материнское сердце. А ты из тех, кто вечная блудница. Такие особы и собственных детей не любят, что уж о мире говорить». – Вика умела быть беспощадной, но Ландыш не умела обижаться.
«Какая же я блудница, Вика? У меня был один единственный мужчина, мой
«Я же немолодая. У меня всё позади. А у тебя неизвестно, что будет. Ты девочка совсем».
Мать научила Ландыш творчески подходить к чужой критике. Разумную обдумывать, беспочвенную отбрасывать. Иметь о себе адекватное представление. А чтобы его иметь близким к адекватному, надо всегда стремиться к развитию, к самосовершенствованию. Пусть оно и недостижимо, но как горизонт должно быть. Чтобы было куда двигаться.
Обретение новой Родины и новой любви
Ландыш обнаружила в «башне узника» небольшое зеркало. Зеркало лежало на одной из стенных полок, отражающей поверхностью вниз, плотно покрытое пылью, поэтому она и не обнаружила его сразу. Да и не стремилась она, находясь тут, любоваться собою. Она поставила зеркало к стене. У зеркала оказалась подставка. Неведомый «узник», живя тут когда-то, брился, и зеркало было ему необходимо. Ландыш достала зелёное платье, одно из тех, что сохранилось от прежней жизни с Радославом. Платье показалось невесомым. Оно хранило в своих складках запах цветов с голографических континентов, но, ни само платье, ни его запах не являлись голографией.
Ландыш надела его на себя, шёлк, стекая вниз, вдруг выявил в зеркальном отражении изысканную нездешнюю фею с большими глазами, печальную, вовсе не глупую по виду, как оценила себя Ландыш. Только причёска, конечно, смешная, короткая совсем. Она же не могла прилепить к своей голове тряпку, украшенную обручем, как делала смешная малышка Виталина, изображая из себя царевну.
Надо бы взять у Виталины шапочку с цветами, но как? Уж точно Виталина разорётся и не отдаст. Те рукотворные цветы прекрасно бы сочетались с вышивкой на подоле её платья. Она задумалась. Тот самый дурацкий местный тюрбан, что она носила с прежним платьем, как и само платье, остались у Рамины в её павильоне. И Ландыш вдруг решила пойти в подземный город, взять там оставленное, условно бальное платье и состряпать из него некое подобие шарфика, чтобы замаскировать мальчишескую причёску. Было бы задумано, сделать недолго.
Она обратилась к Владимиру. Кук назначил его соучастником в их совместной авантюре. И к вечеру он, когда зашёл по её просьбе в подземный комплекс, принёс ей платье – подарок Рамины. Только платье с планеты Ирис, сотканное из зелёного и воздушно-изумрудного шёлка, оказалось не столь длинным, и ботинки замаскировать не получалось. Она достала те самые туфельки, изготовленные ею на 3-Д принтере, воспроизводившем всякую бытовую мелочёвку. Материал туфель имитировал кожу, подобную шёлку. Они тоже были сохранены в дополнение к платью. Умница Вика их не выбросила. Пожалела или решила оставить себе как память о той счастливой Ландыш, что жила на Ирис. Когда Ландыш всё вспомнила, то Вика и отдала ей сохранённое.
– Что ты думаешь по поводу того, что якобы голографическое путешествие, то есть виртуальное, оставило после себя кучу вполне материальных вещиц? – спросила Ландыш у Вики.
– Ничего я не думаю, – отозвалась Вика, заметно напрягаясь, – Мне Артём запретил вспоминать про Ирис. – К тому же, там остались наши ребята… Что я могу объяснить?
– Артём, может, и запретил, да воспоминания-то наши Артём конфисковать не может. Что касается меня, на Ирис осталась часть моей жизни, половина моей души буквально, а может, и не половина, а гораздо большая часть. И осталось мне доживать всего-то и ничего…