Костры на алтарях
Шрифт:
Мужчина опустился на относительно чистую скамейку и закурил, не сводя глаз с закрытого храма. Место для отдыха он выбрал ловко: лавка стояла дальше всех от фонаря, и разглядеть лицо мужчины было трудно даже с близкого расстояния. Впрочем, человек, который подошел к мужчине, лицом его не заинтересовался. Как и показаниями сканера, говорившими, что под одеждой гостя прячется пистолет, – безоружные жители Анклава вызывают гораздо большее подозрение.
– Добрый вечер.
– Добрый. – Ночной визитер ответил по-английски, но, судя по всему, прекрасно понял русское приветствие. «Балалайки» все-таки бывают
– Не возражаете, если я присяду?
– Ни в коем случае.
Мужчина опустился на скамью рядом с гостем. Тоже закурил и дружелюбно спросил:
– Вы из Европы?
– Сегодня утром приехал из халифата, – подтвердил гость.
– Впервые в Москве?
– Ага.
– Случайно здесь оказались?
Визитер понял вопрос правильно. Улыбнулся:
– Нет, не случайно. Я хотел зайти в храм, поговорить со святым отцом, но не успел. Дела, чтоб их…
– Понимаю. – Мужчина помолчал, стряхнул пепел на асфальт и предложил: – Зайдите завтра.
– Я рано уезжаю. Поэтому просто посижу… посмотрю… – Гость вновь перевел взгляд на собор. – К чему проверка, камрад? Здесь неспокойно?
– Община приглядывает за порядком.
– Я вижу.
– Потому что из Европы поступают нехорошие известия.
– Убийства священников?
– Вы слышали?
– Разумеется. – Гость бросил докуренную сигарету в урну. – Четверо, если не ошибаюсь.
– Пятеро за год. Из них двое за последние две недели.
– Отвратительно. – Ночь выдалась не слишком теплой, и визитер хотел засунуть руки в карманы куртки… Остановил движение на полпути, улыбнулся и подчеркнутым жестом сложил их на груди. – Насколько я знаю, убийства случались только в странах Исламского Союза.
– Тем не менее мы настороже.
– Правильно, – одобрил гость. – Кто предупрежден, тот вооружен.
И посмотрел собеседнику в глаза. Тот ответил дружеским кивком головы. Понимающим кивком.
«Мы одной веры. Мы у порога храма. Но мы ничего друг о друге не знаем. Поэтому руки следует держать на виду».
– Работаете охранником?
– Прихожанин.
– Тратите свободное время?
– Мы несем дежурства по очереди.
– Почему не наняли сторожей?
– Охранники сидят внутри. Мы приглядываем снаружи.
– Почему?
– Это мой долг.
– Перед кем?
– Перед самим собой.
– Хороший ответ, камрад, – медленно произнес визитер. – Очень хороший ответ.
– Но вас он, как мне кажется, удивил.
Гость покачал головой:
– Я давно не был в церкви.
– Почему?
– Потому что слышу там не слово Божье, а его толкование.
– Господь говорит с нами устами своих слуг, – пожал плечами мужчина. – Так было всегда.
– Вы в это верите?
– А вы, похоже, нет.
Гость вздохнул, аккуратным жестом извлек из кармана куртки пачку сигарет, раскурил одну, на мгновение осветив свое лицо язычком огня, и угрюмо ответил:
– Я устал верить.
Это прозвучало искренне.
– У вас что-то случилось?
Прихожанин задал вопрос не с жалостью, не проявляя участие, а с прямым мужским интересом. Он не был равнодушен, но показал, что не полезет с утешениями. И может быть, именно поэтому визитер ответил:
– У меня случилась жизнь.
– Настолько плохая?
– В общем, ничего особенного… – Гость задумчиво
И каждое воскресенье:
«Мы должны идти в церковь, Чезаре».
«Зачем?»
«Так надо».
Она надевала свою лучшую одежду: черное платье, отороченное белыми кружевами, и блестящие туфли. Брала сумочку и важно отправлялась к собору, в который ходила всю свою жизнь. А он шел следом и очень гордился тем, что одет во все чистое. Потом, после службы, он вновь переодевался в обычные тряпки, на которых виднелись отметины всех уличных приключений, и начинал ждать следующего воскресенья.
Повзрослев, он понял, что эти визиты позволяли ему ощущать себя не обычным голодранцем, а человеком.
– Я верил, камрад. Но трудно, чертовски трудно сохранить веру, когда тебе говорят: парень, твоя непутевая мамаша ухитрилась подцепить «изумрудный синдром», пойди, попрощайся. Ты приходишь в ее квартиру, видишь тело, которое весит тридцать шесть килограммов, и понимаешь, что она месяц лежала одна. Совсем одна. И никто о ней не вспоминал, пока владелец дома не явился за квартплатой. А потом умирает бабушка, и тебя отправляют в приют. Ты плачешь, а святой отец говорит об испытании. – Визитер улыбнулся. Прихожанин не видел улыбки собеседника, иначе бы он вряд ли стал продолжать разговор. Но тон, несмотря на зловещую улыбку, гость не изменил, продолжил говорить медленно и размеренно: – Черт побери, все и всегда говорят об испытаниях, которые нам ниспосланы. Священник твердит, что я должен быть сильным, а сам разглядывает мою задницу. Мою молодую, крепенькую задницу.
– Уверен, что так? – колючим голосом спросил мужчина.
– Через пару лет святой отец помер, на его похоронах тусовалось множество геев, – невозмутимо ответил гость. – Видимо, случайно зашли.
Прихожанин неразборчиво пробормотал пару слов, но от внятных комментариев отказался.
– Из приюта у меня было три дороги, – продолжил визитер. – В тюрьму, в армию или на низкооплачиваемую работу. Я выбрал тюрьму, стал бандитом то есть. К счастью, мне достался хороший учитель, бывший вояка, если бы не он, я бы стал наркоманом и загнулся лет десять назад. А этот парень заставлял меня читать книги, представляешь, камрад? Меня! Щенка из приюта. Его звали Полковником, и он часто повторял, что мало уметь убивать. Нужно уметь убивать по-умному. Что побеждает тот, кто думает, а не машет кулаками.
– То есть вы преступник?
– Вас это смущает?
Прихожанин неопределенно пожал плечами. Гость решил, что жест означает «нет», усмехнулся, раздумывая, стоит ли продолжать, и решил, что стоит: ему хотелось, очень хотелось исповедаться.
– Вы будете смеяться, но тогда я еще верил. Я видел много грязи. Видел умирающих от передозы «синдина», видел, как продают людей и их органы, видел, как проигрывают в карты детей, а потом режут себе вены. Я много видел. Но верил. Верил, потому что человек слаб. Он может сотворить любую мерзость, но до тех пор, пока он способен раскаяться, пока способен испытать стыд – он человек. А человек слаб. Я верил, а потом задумался: почему же вера не делает человека сильнее? Может, все дело не в слабости человека, а в слабости веры? Может, не случайно кровь стала вином?