Красавица и генералы
Шрифт:
Приблизился метрдотель, крупный статный мужчина с подвязанной левой рукой, - явно вчерашний офицер.
– Артамонов? - узнавая, спросила Нина.
На нее повеяло Ледяным походом, и стало неловко от того, что на столе лежат деньги, а Симон держит ее кисть.
– Вы знакомы? - спросил Симон.
– Мадам ошиблась, - холодно произнес Артамонов. - Мы не знакомы.
– Как не знакомы? - удивилась она. - Вы Сергей Ларионович Артамонов, штабс-капитан, ранены под Таганрогом.
Артамонов молча подал Симону карточку, сжав губы, слегка поклонился и отошел.
– Нет, Ниночка, - возразил Симон. - Ему тяжело, что ты увидела его в прислугах. Забудь о нем. Он пропащий.
Настроение у нее было испорчено, и воспоминания о погибших и калеках охватили ее.
Симон это понял, стал ругать англичан, которые всегда норовят поссорить русских и французов.
Заснеженный берег Дона, озаренный кострами, встал перед ее глазами, потом - редкая цепь, бегущая к мосту в Лежанке, вытаращенные глаза юнкера Старова...
– Брось, Нина, ты капиталистка, - не вынес ее хандры Симон. - У тебя не должно быть отечества в привычном смысле. Те, кто защищает только родные хаты, хорошо дерутся в своих станицах, но за их пределами - быстро разлагаются. А для нас с тобой весь мир отечество. Что для мира потеря одной песчинки? Мелочь.
Симон хотел отвлечь ее, заговорил о сбыте угля, который в связи с изменением командования должен был получить новые рынки.
– Как тебе не стыдно! - отмахнулась Нина. - За кого ты меня принимаешь? У меня есть душа и сердце. Не хочу слышать о проклятом угле!
Симон склонил черную голову с четким розоватым пробором и продолжал говорить о новых рынках, словно и не слышал о душе и сердце.
5
Через несколько месяцев, в июле, в разгар наступления на Москву Добровольческой армии, Нина Петровна Григорова, заключив контракт о поставке каменного угля в Константинополь, спешно отправляла эшелоны по железной дороге в Мариупольский порт.
Она знала, что уголь запрещен для экспорта, но без колебаний направляла его в Турцию, а не в белогвардейскую Одессу, куда предписывало направлять управление торговли и промышленности Особого Совещания при Главнокомандующем. В управлении сидели глупцы, они ограничивали свободу торговли, оставили в силе хлебную монополию и твердые цены на хлеб, надеясь после этого, что либо нужда, либо патриотизм заставит купцов торговать. Разве они не догадывались, что власть патриотизма действует только на обездоленных, а уверенным в себе и образованным людям требуется свобода?
Если бы у Нины спросили, как понять, почему она не помогает своей армии, она бы ответила, что это не так, что она сохраняет рудник от краха и выплачивает рабочим жалованье. Она уже устала от жертв.
Стояла степная июльская жара. Над выгоревшими желто-бурыми травами трепетали миражи, сухой ветер расчесывал белесые сети ковылей, и среди однообразной безотрадной дали, под мутно-голубым небом трещали кузнечики, завивались пыльные столбы вихрей, плыли по горизонту туманные леса и голубые озера.
Нина вспоминала
В мае мобилизовали Виктора, и приказ о мобилизации гласил: "Штаб Добровольческой армии телеграммой 60/0032 сообщил, что в связи с продвижением армии Главнокомандующий приказал распространить действие приказа от 29 апреля с, г. за № 391 "О призыве учащихся высших и средних учебных заведений" на всю территорию, занятую ныне и освобождаемую от большевиков вооруженными силами юга России.
Призыву подлежат:
1) Все студенты.
2) Окончившие в текущем году курс средних учебных заведений: гимназисты, реалисты коммерческих училищ, учительских институтов, семинарий и курсы подготовки учителей высших начальных училищ, духовных семинарий, торговых школ, также консерваторы Русского музыкального общества.
Уездный воинский начальник
Полковник Мацук".
У Нины отняли и Виктора.
Они, молодые, должны были искупать жизнями чужую вину. У них не спрашивали, есть ли охота потратить жизнь? Они были обязаны служить отечеству и гибнуть, коль придется.
Долг! Это страшное понятие отнимало право думать.
Уполномоченный управления торговли и промышленности Перхачев пытался оглушить им и Нину, чтобы она безропотно уступила свои деньги, рудник, свободу. "Долг, Нина Петровна! В нем - смысл жизни. Долг перед собой, перед детками и стариками родителями и перед отечеством. .. "
Порхачев был нестар, но казался твердым безжалостным стариком. Нина ненавидела его, ибо он хотел втиснуться ей в душу, где мучился брошенный Петрусик, томились отец и мать и страдала обманываемая родина. Нина понимала, что он просто хочет взять у нее уголь, а потом забыть про нее, как забыли ее лазарет и ледяной поход, как забыли Артамонова. Но Перхачев добрался до печенок!
С фронта приходили обнадеживающие вести: белые полки продолжали наступление, и Нина уговаривала себя, что ее капиталистическая торговля не подрывает его.
Она заказала молебен за упокой души Макария, пожертвовала на храм малоценный сотенный билет с изображением Ермака Тимофеевича и попросила священника записать в церковную летопись короткий рассказ о жизни авиатора. Священник спросил: зачем трогать летопись? Оказывается, он знал Макария: тот хотел возвыситься, уйти от своего предназначения. Сейчас его душа мучается и плачет.
– Святой отец, вы сами знаете цену предназначению, - возразила Нина, намекая на то, что он был совладельцем шахты. - Русский человек должен все попробовать. И нечего нас втискивать в щель. Где ваша летопись? Давайте ее сюда! Запишем, что он летал наперекор предназначению, а мы завидовали.