Крылом мелькнувшая
Шрифт:
– Артурчик! Умоляю! Прости, прости меня – глупую, малахольную. По огромной к тебе любви оплошала. Что угодно, но ни гони-и-и-и.
Рёв по-натуральному, пивной запашина, осколки бутылок, дамочка на коленях и вывернувшийся вчистую радист.
Пожалуй, самый раз, будто в театре: опускать занавес.
Свой? Чужой?
Иногда надо сделать трудный выбор: или-или. Даже пяти секунд на раздумья не будет. А вставить: «Где наша ни пропадала?!» Прямо противоположное: «Своё всегда ближе» – получится. Примеров, наверняка, тьма-тьмущая. Сразу выведем за скобки «О доблестях, о подвигах, о славе» 16 .
16
«О доблестях, о подвигах, о славе» – строчка Блока.
Был в Северном морском пароходстве достоверный, отчётливый капитан. Многие его знали, а судоводители так без исключения. Ещё бы. Раз оный кэп руководил потом Службой по безопасности мореплавания. И что редчайше бывает, соответствовал тому высокому назначению с заметным перебором. Подобно старинной семиструнной гитаре всё в нём настроилось с рожденья гармонично. От маменьки-дворянки лицом взял, от отца поморского корня – моряцкую натуру. Удачно шутки десятками высекал. Не иначе от того, что претерпел подростком войну и даже успел походить в Северных конвоях 17 . Интересное, знаете ли, качество замечалось за тем поколением: безрасчётная, весёлая доброта. Я бы ещё добавил способность откликаться, войти в положение других. Вот как-то так. И будь, чего по совести ни миновать.
17
северных конвоях – доставка военных грузов морским путём (1941–1945 гг.).
Когда же приспел охочий жениховский возраст, родная страна всего ничего смогла им предложить. В лучшем случае комнатёнку в коммуналке. Почтут за счастье и в бараке. Мало-мальски кое-как приодеться, также плоховато с бытиём стыковалось. Все нехватки и бедность объясняли недавней великой войною. И народ понимал: так оно и есть по нашим-то понесённым потерям. Но зато вон Победа в календарях, в памяти поголовной и подушевой. С той твёрдой философией стоиков свыклись, притерпелись. К тому же мелкие, частые послабления усатого вождя воспринимались сдвигами к изобильно наобещанному. А там, глядишь… Только вот то самое «глядишь», всё никак не наступало.
При Хрущёве стало вольней, зато куда придурковатей в общем соцхозяйстве. Да заметно убавилось в народе беззаветной веры. Лысый, что усатого сменил, видя это, решился на крайнее средство. Объявил непременное торжество Коммунизма точь-в-точь через двадцать лет. Дошлые сразу смекнули: значит – никогда! Многие верили по чётным дням или как кому заблагорассудится. Простецы продолжили грезить сладкой глупостью. Однако перемены к довольству, едва достаточному, плелись и вовсе сбоили, вплоть до случавшихся очередей за хлебом.
Лишь те, кто имел доступ к загранке могли себе позволить завидный, модный прикид. Преодолеть красивым жестом любую к себе неприязнь: вроде, прибить ковёр над диваном тёщи. Пусть ассамбляж тряпья и тот ковришко куплен в маклацких 18 польских лавках – всё едино интершикарно. Дескать, гляньте, люди добрые! Настоящий-то коммунизм – за бугром. Там почти по принципу: Бери – не хочу. Карла Макс плачет. Что и говорить, впечатляюще срабатывало. Нестойкие умы сносило вместе с кепками.
18
маклацких (сленг) – дешёвых лавках, где отоваривались советские моряки.
Почему такой предваряющий разбор автор учинил, надеюсь, уловили. Ведь без выданной словесной картинки, байка забуксует и, зевнув, её не дочитают. А так хоть есть надежда. Заодно почтим старый пароход «Петровский», дохаживающий свои последние годики. Серебряный век пара, увы, кончался. Вначале шестидесятых, капитаном на нём был как раз тот отчётливо достоверный с большими задатками. Его-то и попросил знакомый соломбалец, привезти предел желаний жёнушки. Всеконечно же, ковёр. Челобитничал сам того стесняясь, заранее не веря в исполнение страдательной просьбицы. Мало ли пустой блажи на свете? Ну, пусть хоть пообещает,
– Выпадет случай, от чего ж не купить? – подарил пока надежду Валерий Петрович, – Извиняюсь, сейчас по делам спешу.
Та просьба едва в потоке дней не забылась. Вдруг рейс на Гамбург пароходу «Петровский» выпал. Известное дело: побывать там считалось у моряков козырною удачей. Загрузили, стало быть, старого голландца досками и подались они степенно девяти узловым ходом. Можно, впрочем, на один узелок прибавить, но тогда бы кочегары у топок падали. Уголёк-то – дряной, зековский. Точнее, воркутинский. А так всё хорошо. Паровая машина, почти бесшумно коленвал крутит. Тот в свою очередь валопровод на винт. Стоит дойти туннелем до сальника дейдвудного подшипника, как словишь ухом вращение гребного винта. Эдакий звук: шш-шш-шш. Флотские острословы давным-давно его перевели: «шиллинг, шиллинг, шиллинг» 19 .
19
шиллинг – английская монета.
Наконец-то добрались они, честь по чести. Буксиры помогли пароходу к лесному причалу прижаться. Матросы на караван вышли найтовые 20 слабить да убирать. Агент живо ихние марки привёз. Каждый вспомнил о личном, то есть о важности обратить архискромные денежки в моднячий товар. Вот тогда-то не стыдно в Архангельск вернуться. У всякого на этот счёт были свои серьёзные намётки.
Капитан, не капитан, всё равно ходить в город поодиночке нельзя. Порядок советского торгового флота строг. Писан, как вырублен, для всех. Направился положенной тройкой и верхний комсостав. Способ передвижения избрали обычнейший, то есть сугубо пеший. Но это уже по мизеру карманных финансов. Значит, выступил сам кэп Петрович, старпом и стармех. Все они модники, по-принятому тогдашнему мореманскому шику, в габардиновых плащах. А кашне, какие у них выглядывали бланжевые кашне! Двое хулиганской рябью кепок-лондонок неосознанно подчеркнули свою нипочёмную бравость. На молодом капитане форсистый французский берет залихватским креном к правому виску.
20
найтовые – стальные тросы, обтягивающие палубный лесной груз.
Со стороны посмотреть – идут в своё удовольствие бывалые закадычные приятели. Никак хотят весёлые заведения обойти, насколько выдюжит природное здоровье. Возможно и до улицы «красных фонарей» потом доберутся. Видно же – морские волки! Где как не в Гамбурге этаких типажных уважают. Потому даже вывески без всяких там экивоков. Вон, как вам этакая справа «Оушен бойс»? 21 Иль та, что слева подмигивает огоньками, и как в полёте на ней грудастые фройленс с пивными кружками. Сзади остался пяток тату салонов. Не худо бы, конечно, вечным сувениром оставить на руке якорёк. И вообще, куда ни посмотри, приятнейшие засады. Везде царит соблазн, готовый отблагодарить за пережитые шторма, монашеские койки, прокрутку вахт четыре через восемь. (Кочегарам – через двенадцать). Но на что воля и «Правила поведения (опять же!) советского моряка заграницей». Соответственно мимо прогулочным шагом следуют, ради чего-то загадочного нацелены.
21
Оушен бойс (анг.) – океанские мальчики.
Правда, а вдруг они взыскательные гуляки, которым первый класс, стиль люкс с примой подавай? Есть, есть и такие здесь заведеньица! Только и те им, без интереса. Идут себе и идут. Коим другим бы залюбоваться, да того уже просто нет. Старинный ганзейский Гамбург разутюжен до подвальных кирпичей американскими бомбардировками к 45-му году. Так-то штатники доказали немцам, кто из них в злодействах непревзойдённый. Посему везде унылый, наспех сотворённый новодел. Хотя для жизни удобный, дойч прилизанный и обдуманный: разнесут вновь не жалко.