Легенда о малом гарнизоне
Шрифт:
Телефонист подал трубку.
– Герр майор, позвольте отступить, пока нас всех не перебили, – срывался на дискант голос Клюге.
– Ни в коем случае. Продолжайте бой, – ровно сказал Иоахим Ортнер. – Вы же понимаете, герр гауптман, сейчас только от мастерства и мужества ваших людей зависит успех атаки.
И не стал больше ни слушать, ни говорить; отдал пищавшую трубку телефонисту.
Он ничуть не лицемерил. Действительно, сейчас все зависело от Клюге. Подави он пулеметы красных – и доту не удержаться, потому что цепь уже приближалась к вершине;
Таковы были надежды. Однако сложилось иначе. Очередной удачный выстрел из дота разбил одну из пушек и толкнул гауптмана Клюге на самоуправство: он вызвал тягачи, которые едва успели сползти в овражек. Но тут уж красные не сплоховали и сразу перенесли огонь. Правда, целились они долго, зато от первого же снаряда загорелся тягач как раз на выезде из овражка. Одна машина внизу оказалась отрезанной от своих, две все же добрались до позиции и зацепили по пушке, но от следующего снаряда один тягач вспыхнул, а пушка перевернулась. Тогда с позиции побежали все – и водители и командоры.
К этому времени решилось и на холме. Рота не выдержала испытания молчанием противника и страшным зрелищем – ведь склон был весь усеян телами их камрадов: и тех, что вчера здесь погибли, и сегодня во время первой атаки. И рота залегла еще до того, как по ней открыли огонь. А когда стало ясно, что батарее конец, солдаты начали отходить. Сначала по одному, ползком и перебежками, но уже через несколько минут припустили бежать в открытую, слава богу, и на этот раз красные не расстреливали их в спину.
Что и говорить, это была постыдная картина. Иоахим Ортнер поглядел на часы. Начало седьмого. «Интересно, когда просыпается полковник? Если он ранняя пташка, с минуты на минуту надо ждать его звонка. Но если он решит выдержать характер?.. Тогда звонок раздастся не скоро, а прежде девяти и я звонить не буду: поводов к этому нет, да и охоты тоже. Значит, все дело упирается в характер господина полковника, а пока что здесь за эти его плебейские штучки будут расплачиваться своими жизнями ни в чем не повинные немецкие парни.
Майору Иоахиму Ортнеру было жаль солдат, которых он так бездарно и бессмысленно гнал на пулеметы. В который раз за сегодняшний день он размышлял, что, будь его воля, он бы все устроил иначе. Не кровью, а прежде всего мыслью, интеллектом и волей доказывать силу германского духа. Но у него приказ, а личным мнением никто не интересуется, зато не позже 9.00 у него спросят, как он, майор Иоахим Ортнер, этот приказ выполнил. И тогда он назовет число атак, которое подтвердит его настойчивость и неуемную жажду победы, и перечислит свои потери; и станет безусловной его непреклонность, никому и в голову не придет обвинить его в малодушии, никто ему не скажет, что он пасует перед трудностями.
«Как все глупо, – думал Иоахим Ортнер. – Солдаты честят меня последними словами, считают идиотом и убийцей. Полковник, узнав о потерях, тоже
Впрочем, надо заметить, что сердце у него не болело и душа была спокойна. У него не было выбора. Как шар в кегельбане, он катился по единственному, выбранному другими желобу. Чего ж ему было терзаться?
Он осознавал ясно, что в его положении самое опасное – проявить малодушие. Это следовало пресекать сразу, даже в мелочах. И майор Ортнер в этом преуспел. Так, ему заранее было неприятно предстоящее объяснение с Клюге (он не считал себя виновным перед гауптманом; напротив – тот был кругом виноват; но что-то все же было в этом предстоящем разговоре такое, что майор вообще с радостью избег бы встречи, хотя он и не осознавал ясно, что именно его смущает, и не собирался в это вникать), а все вышло на удивление просто, легко и не только не оставило в душе Иоахима Ортнера какого-либо следа, но даже и не задело ее.
Клюге пришел без вызова. Он брел по неглубокой траншее, глядя себе под ноги, сцепив руки за спиной. Без фуражки. Весь в земле. Мундир справа пониже нагрудного значка был разорван: сукно, и бортовка, и подклад торчали мятыми лоскутами. Когда он поднял глаза, Иоахим Ортнер не прочел в них ни страха, ни гнева, ни озлобления – только усталость.
– Кончено, – сказал он тихим невыразительным голосом. – Моей батарее крышка. Нет ее больше. Нет – и все.
Вот этот его тон и облегчил задачу Иоахима Ортнера. Теперь он был прав точно, и не только в прошлом, но и в будущем; прав уже потому, что держался твердо, не давал воли своим чувствам.
– Во-первых, герр гауптман, – отрывисто отчеканил Иоахим Ортнер, – прошу вас обращаться как подобает. Во-вторых, потрудитесь быть конкретнее, если только это доклад офицера, а не цитата из Вертера.
– Виноват, герр майор, – все так же медленно и тихо сказал Клюге.
– На вас солдаты смотрят! Где ваша фуражка?
– Не знаю, герр майор.
– Так удирали, что не заметили, как…
– Я не удирал, герр майор, – даже перебив, Клюге не повысил голоса. – Я оставался на позиции до конца. Даже когда кругом больше никого не осталось. Но мне не было счастья, герр майор, и красные меня не убили.
– Прекратите мелодраму, черт побери! Я уже понял: огонь русских, кстати, весьма бездарный, произвел на вас, гауптман, неизгладимое впечатление. Но как раз это меня и не интересует. Может быть, вы все-таки доложите наконец о потерях?
– Точно не могу знать, герр майор. Не все раненые вынесены с позиции. Проще сказать, что уцелело.
– Как угодно.
– Есть одно орудие и четырнадцать комендоров, герр майор…
– Одно орудие… Видимо, то самое, что осталось на позиции?
– Так точно, герр майор.