Люди трех океанов
Шрифт:
ОПЯТЬ ЗОВУТ ЖУРАВЛИ
— Вас давно ждут, товарищ генерал.
— Кто именно?
— Все.
— А «старики» есть?
— Найдутся.
Холода в ту весну затянулись. Уже стоял апрель, а кружавины снеговых наметов все еще дымились от Москвы до Украины. Слегка оттаявшую за день землю ночью бетонировали морозы. Люди тревожились за посевы и сады. И
С высоты полета Ту-104, шедшего за облаками, земля казалась близкой. Но когда солнце прожигало проемы в облаках, синеватые поля угадывались далекими, будто погруженными в воду. Где-то за Мелитополем облака расступились еще шире, и к земле потянулись длинные лучи солнца. Они казались накаленными докрасна стропами, на которых раскачивалась вся планета. Когда же тучевая гряда начисто ушла с маршрута, забелели взявшиеся первоцветом сады. Они вспыхивали белыми костерками, как мираж в степи. Генерал Рудимов, преподаватель Академии Генштаба, летевший в свой полк на праздник, сидел у иллюминатора и неотрывно глядел за борт. Узловатые пальцы теребили занавеску. Вот она, знакомая до последней морщинки степь. Вон там горбились земляные валы. За тем холмом он, Рудимов, был ранен. По этому тракту его везли в гарнизон. Вроде бы степь осталась та же. И не та… Силится Степан Осипович понять перемену и не может. Ах, вот оно что. Сады! Сады-то белеют — будто облака на землю упали. А ведь они в то жуткое лето сгорели…
Подошла стюардесса, миленькое, с наивно детскими глазками создание, в неведомо каким образом державшейся на вспушенных волосах пилотке, остановилась возле кресла Рудимова и заученным голосом объявила:
— Мы пролетаем знаменитые Сивашские озера, где в гражданскую войну и в Великую Отечественную…
— Дочка, Сиваши давно пролетели, — тихо сказал генерал. — Уже крымская степь пошла.
Никто не знал — ни маленькая стюардесса, ни сидевшие рядом пассажиры, — о чем думал приникший к иллюминатору генерал. Только занавеска подрагивала да с виска скользил пот.
Генерал жадно глядел на степь. Где-то над этой ширью сгорело мятежное сердце Косты. Не вернулся из-за Сивашей Алафердов. В этой вот неоглядной, раскинувшейся до самого горизонта степи его, Рудимова, раненного, расстреливали «мессеры». Тут он оставил частицу своего тела. Хотелось увидеть место, где лежал пригвожденный осколками. Это намного южнее Сивашей, неподалеку от позиционных траншей. Здесь некогда приветствовала его пехота. Но траншей уже нет. Остались лишь чуть приметные буроватые полоски, зажатые массивом пшеницы. Нет, с высоты ничего не увидишь.
На траверзе показался Севастополь. Третий раз увидел его Степан Осипович. И каждый раз он представал разным. Чистый, опрятный, в искусном сплетении арок и равелинов — перед войной. Черный, в адовом хаосе камней, железа и щебня — после освобождения. И вот сейчас — белый, легкий — он, казалось, летел под парусами навстречу морю. Город родился заново. О прошлом напоминали лишь памятники — стерегущий вход в Севастополь обелиск на Сапун-горе, парящий у Приморского бульвара старый бронзовый орел с венком в клюве да устремившийся ввысь с крутизны Малахова кургана истребитель.
Прихрамывая, генерал подходил к шлагбауму. Вот так он когда-то возвращался
Сомнения рассеялись, едва подошел к проходной. Часовой, высоченного роста матрос, без документов узнал:
— Все вас ждем, товарищ генерал.
Навстречу идут комполка — совсем молодой подполковник с академическим значком, замполит — майор, крепкий, ширококостый, чем-то похожий на Кузьму Шеремета, начальник штаба — тоже молодой, но уже в звании подполковника.
Нашлись и «старики». Это были Малыш и Володя Зюзин. Малыш так и остался малышом, только появились усики да в глазах поселилась какая-то задумчивая озабоченность. У него тоже на тужурке ромбик. Он заместитель комполка. Как хотелось Рудимову запросто обхватить Димку и воскликнуть: «Жив, Малыш?! Ведь как трепала судьба, а выжил…» И генерал обнял Димку, прижался седым виском к торчковатым вихрам, но сказал уважительно:
— Здравствуйте, Дмитрий Иванович…
С Зюзиным встретились у него дома. Володя сидел без рубашки, босой на приступке крыльца финского домика и кормил вареной картошкой голубей. Увидев генерала, смутился, мигом вскочил, подтянул штаны и чуть было не козырнул, хотя был без фуражки. Но тут же узнал Рудимова и побежал навстречу. Ткнулся в плечо Бати и не может слова выговорить. Лишь минуту спустя как бы оправдывался:
— А я гляжу, кто это такой… Вроде и знаю и нет… А потом гляжу — так это ж вы…
У Володи никаких особых новостей, кроме троих малышей, похожих на него, как размноженные портреты. Работает по-прежнему техником самолета, старший лейтенант. Учиться не стал — поздно. Собрал в кучу, обхватил своих мокроносых пацанов:
— Моя забота теперь вот их в люди вывести.
В день юбилея полка в гарнизоне появился комиссар Гай. Его появление обозначилось шумом еще у шлагбаума. Он что-то рассказывал встретившим его летчикам и техникам, и те смеялись так, что слышно было в штабе. Когда Серафим Никодимович вошел в штаб, пороху на смех не хватило. Увидев Рудимова, весь сник, съежился, глаза повлажнели. Протянул худые, длинные руки:
— Здорово мы с тобой, Степан, постарели.
— Ну еще бы, Серафим Никодимович, уже шестой десяток распечатали…
— Да… А Корнея Ивановича нет, — сразу вспомнил комиссар своего фронтового друга. — Инфаркт в поезде прихватил. Уснул и не проснулся. Похоронили у тебя на родине — в Чистополе. Рядом с Варварой Ивановной. Завещание такое оставил.
— Ну, а про остальных что слыхать? — расспрашивал Рудимов, и они, наверное, до бесконечности вспоминали бы и людей, и дороги, и места, знакомые с войны, если бы не полковое построение.
На широченный, обсаженный липами и кленами плац вынесли знамя. Комполка доложил Степану Осиповичу о том, что гвардейский полк построен для торжественной встречи. Рудимов и Гай пошли вдоль строя, глядели в молодые незнакомые лица, и виделись им те, кто навсегда остались там, у Сивашей и Новороссийска, под Геленджиком и Севастополем, у берегов Румынии и над туманными Татрами. Взгляд Рудимова остановился на знаменосце — высоком, узколицем капитане с черными до синевы бровями. Он чем-то напомнил Даждиева. Над капитаном тяжко колыхалось алое, с малиновым отливом полотнище, и лицо его казалось красным от напряженного волнения.