Маков цвет
Шрифт:
Вовкина мама утром вошла в Вовкину комнату - Вовка спит. Мама уже к этому привыкла, что он спит сутками. Лукоморьевна - она еще раз приходила - не велела Вовку будить. "Пусть спит, - сказала.
– Когда в норму войдет, проснется. Дети во сне растут".
Смотрит мама, а Вовка загорел, плечи у него развернулись, руки огрубели. Но уж больно худ. И щеки ввалились. Под глазами круги. На плечах синяки шириной с ладонь. К рубцам и ссадинам неожиданным мама привыкла, а тут синяки такие, словно обрушилась вдруг на Вовку
Хрипел Вовка и бормотал: "Держитесь, ребята. Держитесь. Еще немного. Сейчас рассвет..." А на столе лежал лист бумаги странный. На нем было нарисовано лицо сфинкса.
Вспомнила мама вопрос Лукоморьевны: "Твой-то самородок не рисует?" Все рисовальное она тогда выбросила. И защемило у нее сердце: неужели же ее Вовочке драгоценному за свое легкомыслие, можно сказать, безобидное озорство - шалость, придется теперь жизнь отдать?
Хотела мама звонить в поликлинику, мол, приезжайте немедленно Вовочке худо. Но подумала, взяла себя в руки и позвонила милиционеру товарищу Марусину.
Милиционер товарищ Марусин прибыл незамедлительно.
Оглядел он Вовку - круги под глазами, синяки на плечах, из волос Вовкиных гранитные крошки на подушку просыпались. Послушал Вовкино бредовое бормотание: "Держитесь, ребята, держитесь. Скоро рассвет...", взял со стола бутылку с зеленой водой - Лукоморьевна велела маме бутылку всегда возле Вовки держать, - побрызгал на Вовку. И опять запахло прогретыми солнцем можжевеловыми полянами, фиалками и грибами. Но не проснулся Вовка, лишь перестал метаться, хрипеть и всхлипывать успокоился и задышал ровно, как дышат дети, когда хорошо спят.
Вовкина мама подвинула милиционеру товарищу Марусину бумагу странную, с нарисованным на ней лицом сфинкса. Она, как и все в Новгороде, не могла в тот момент отличить красивого от некрасивого. Не могла понять, что разноцветное уступило место пестрому и всякий цвет стал с оттенком "грязно": грязно-синий, грязно-зеленый. Соразмерность представлялась Вовкиной маме безвкусицей. Но от этого рисунка исходил жар, порождавший мысль о бесконечных песках и глубокую скорбь. И мама сказала: "Лучше бы я девочку родила. Мальчики - это опасно".
Милиционер товарищ Марусин тоже смотрел на рисунок. "Что-то здесь не так, - думал он.
– Не мог Вовка нарисовать это. Он бы матросов нарисовал с гранатами или парашютистов. Может, картинку зеленой водой побрызгать?
Зеленая вода хоть и плескалась в бутылке и приятно булькала, но не выливалась - пахло от нее жаждой.
Тогда собрал милиционер товарищ Марусин свою специальную хорошо натренированную силу воли в кулак. Известно, что специальная милиционерская хорошо натренированная сила воли пересиливает всякую ворожбу, волшбу и всякое колдовство.
Сошла с глаз товарища Марусина волшебная пелена, и увидел он, что рисунок прекрасен, и понял он руку гения.
Защипало
– Пусть он поспит, - сказал милиционер товарищ Марусин, кивнув на Вовку.
– Не будите его. Наверное, ему туго пришлось. Картинку я, с вашего разрешения, возьму на время...
...А старые мастера в Новгороде смерти ждут - совсем иссохли. Их, сердечных, из всех больниц в один санаторий перевели - имени Марфы Посадницы.
Борются за их жизни врачи, медицинские сестры и санитарки. Обставили стариков телевизорами, обложили газетами, чтобы они читали, смотрели и слушали международные новости и про футбол. Даже пиво дают на обед и на ужин. Старухам тоже телевизоры выдали, чтобы фигурное катание смотреть и многосерийные кинофильмы. Дают старухам мороженое, пирожное, пастилу, потому что старухи большие сластены и лакомки.
Но не едят ничего мастера и телевидением не увлекаются. Молчат.
Тихо так в санатории Марфы Посадницы.
И вдруг однажды самый старый мастер Федор Андреевич шепчет:
– Слышите? Сердце мое бьет, будто колокол. Так оно только единожды билось - тогда я молодым парнем был и впервые увидел старуху свою - она тогда тоже была молодой девушкой.
– Наверно, "курносая" за нами пришла, - сказал другой мастер.
– Пора бы ей.
А тут входит в палату милиционер товарищ Марусин.
– Здравствуйте, - говорит.
– Извините за беспокойство. У меня к вам вопрос. Думаю, только вы на него мне сможете ответить.
Достал милиционер товарищ Марусин из своей милицейской сумки бумагу странную с нарисованной головой сфинкса.
– Кто бы это мог нарисовать?
– спрашивает.
– И когда?
И подает рисунок самому старому мастеру Федору Андреевичу.
Федор Андреевич долго на рисунок смотрел.
– Вот, - говорит, - почему у меня сердце-то колотилось. Я ее издалека почувствовал. Пробилась к нам, значит. Кто-то нам, значит, ее посылает, чтобы "курносую" отогнать. Откуда-то издревле. Кто-то за нее, значит, жизнь отдал...
– Кого вы имеете в виду?
– спросил милиционер товарищ Марусин.
– Красоту рукотворного мастерства, - ответил Федор Андреевич. Сейчас я очки найду. Хочу на нее пристально посмотреть.
Сначала он на кровати сел. Потом на пол встал. Потом очки в тумбочке нашел и к окну подошел.
– Рисовал это большого таланта гений. Рисовал тогда, когда в сфинксов верили. Потому что без полной веры так нарисовать даже гению невозможно.
Федор Андреевич передал рисунок другим мастерам. И каждый из них, посмотрев на сфинкса, принимался очки искать, пить от волнения клюквенный морс и пиво. Один старый мастер, еще недавно совсем бездыханный, даже песню запел дребезжащим тенором.