Малюта Скуратов. Вельможный кат
Шрифт:
— Жалуется в своей грамоте, как баба, — сказал сурово князь Вяземский. — Ему ли плакать?! Обласкан твоими милостями, пресветлый государь, сверх всякой меры от доброты твоей душевной. Воеводой и наместником ливонским ты его сделал. Ни один воевода подобных отличий не имел! Только он да Горбатый-Шуйский таким большим количеством полков распоряжались.
Басманов нахмурился. Не его Иоанн послал в Юрьев после полоцкой победы, не он речь держал перед боярами. Правда, у Иоанна иногда трудно было отличить ссылку и даже высылку
— Так и отпишем изменнику, — улыбнулся царь. — Жалуешься на претерпенные тобою гонения; но ты не уехал бы ко врагу нашему, если бы мы не излишно миловали вас, недостойных!
Он знал, что сии слова понравятся Басманову, и решил преподнести боярину своеобразный подарок, признавая собственную ошибку. Милостей достоин был больше Алексей Данилович. Унижая Курбского задним числом, он возвеличивал Басмановы заслуги. Вот кого полагалось ласкать, и даже излишне!
— Я иногда наказывал тебя за вины, но всегда легко и с любовию…
— Что правда, то правда, — произнес задумчиво и ревниво Федор Басманов, ненавидевший Курбского.
Он чувствовал какую-то детскую привязанность царя к князю Андрею, свидетелю юношеских мук и сердечных невзгод. Подобное не забывается. Иоанн с болью прощался с прошлыми переживаниями. Жестокость очень часто идет рядом с сентиментальностью и даже иногда является ее продлением. Жестокость, случается, порождает страдания.
— А жаловал примерно, — заключил Иоанн. — Ты в юных летах был воеводою и советником царским; имел все почести и богатство…
— Поболее меня, твоего, пресветлый государь, верного слуги, — проворчал Малюта.
Он дворянин, и не из захудалых. Теперь он думный дворянин, а отчего не боярин? Вполне мог бы получить и чин окольничего. Федор Басманов немного позже превратится в кравчего в одно мгновение. Когда Малюта нерасчетливо заикнулся о сокровенном желании подняться хоть на ступеньку, царь почему-то презрительно ухмыльнулся и прошипел:
— Подождешь, пес, и послужишь!
Впрочем, даже Басманов на торжественных церемониях стоял позади многих бояр, в том числе и Курбского. Еще совсем недавно. Род его не княжеский — ну и знай место! Строг царь, а справедлив ли?
— Пора бы напомнить изменнику о его поведении на поле брани, — с иронией предложил Басманов. — Воину подвигами хвалиться постыдно. Воину по заслугам воздаешь только ты, пресветлый государь! Самому себя возвеличивать зазорно.
Иоанн одобрительно кивнул.
— Хвалишься пролитием крови своей в битвах; но ты единственно платил долг отечеству. И велика ли слава твоих подвигов, — прищурился Иоанн, будто припоминая деяния бывшего соратника и друга. — Ну-ка, Алексей Данилович, — обратился он к Басманову, — перечисли его воинские чины, на которые, ты лучше иных знаешь, я глаза закрывал.
Теперь
— Когда хан бежал от Тулы, Курбский пировал на обеде у князя Григория Темкина и дал неприятелю время уйти восвояси. Курбский, конечно, был виноват не один. Под Невелем он не сумел разбить с пятнадцатью тысячами отборного войска четырех тысяч литовцев. Он приписал себе и своим воеводам покорение Батыевых царств, подразумевая в данном случае события вокруг Казани.
Иоанн улыбнулся удовлетворенно:
— Астрахани он не видел и во сне. А чего нам стоило вести его и подчиненных ему воевод к победе?
— Сами идти не желая, они безумными словами и у других охлаждали ревность к воинской славе, — прибавил Басманов.
Все это перечисление вин и проступков Курбского позднее — на следующий день — войдет в царскую грамоту, отправленную новому подданному короля Сигизмунда-Августа. Утомленный непривычным нервным напряжением, Иоанн отложил диктовку на завтра.
Утром они собрались опять, и Басманов продолжил под придирчивым взором царя обвинять Курбского. Многое из того, что он говорил, соответствовало истине:
— Когда буря истребила под Казанью суда наши с запасом, воеводы и Курбский с ними хотели бежать малодушно, безвременно требовали решительной битвы, чтобы возвратиться в домы победителями или побежденными, но только скорее.
— А когда Бог даровал нам город, — уточнил сам Иоанн, — начался повальный грабеж! Никакого удержу не было со стороны воевод.
Висковатов, не переспрашивая, округлял речи Иоанна и Басманова, придавая им больше энергии, личностного оттенка и иногда отбрасывая казавшееся ненужным. Царь охотно с ним соглашался, когда Висковатов ставил точку и перечитывал написанное.
— Теперь о Ливонии надо бы упомянуть, — посоветовал Малюта, агенты которого наблюдали за каждым шагом Курбского и тут же гонцами доносили на Берсеневку в специально отведенное для того время.
Иногда Малюта встречался с прибывшими в Секретной избе, которую держал в Стрелецкой слободке.
— «А Ливониею можете ли хвалиться? — Иоанн теперь обвинял и других. — Ты жил праздно во Пскове, и мы семь раз писали к тебе, писали к князю Петру Шуйскому: идите на немцев! Вы с малым числом людей взяли более пятидесяти городов; но своим ли умом и мужеством? Нет, только исполнением, хотя и ленивым, нашего распоряжения. Что же вы сделали после с своим мудрым начальником Алексеем Адашевым, имея у себя войско многочисленное, — едва могли взять Феллин; ушли от Пайды! Если бы не ваша строптивость, то Ливония давно бы вся принадлежала России».