Море согласия
Шрифт:
Сняв сапоги и помыв руки, Таган-Нияз вошел и сел на кошму. Хозяева пристроились рядом. Бостан-эдже занялась приготовлением ужина.
— Да, давно я не бывал в кибитке моего старого друга Веллека, — проговорил Таган-Нияз, косясь на саблю, висевшую на решетчатом остове юрты. — Вот и оружие, наверно, его?
— Да, это сабля отца,— гордо ответил Кеймир.— Больше шести лет прошло, как передал саблю матери один джигит.
— Значит, тебе известно, Кеймир-джан, что твой отец сражался в отряде Кията против каджаров? — оживившись, спросил Таган-Нияз.
—
— Вот как! — удивился Таган-Нияз. — Ну, тогда я тебе скажу, зачем пришел сюда. Слушай, Кияту удалось заслужить уважение у ак-патши. Ты знаешь, он уехал в Тифлис. Аллах всемилостив, помог ему добиться, чтобы русский патша осенил своим могучим крылом наши племена. Но кое-кому это не по душе. Купец Махмуд-кель, вернувшийся из Хивы, настраивает народ против джафар-байцев. Махмуд — враг твоего отца. Помоги Кейик-эдже... Сохрани от беды неминуемой...
Кеймир брезгливо поморщился:
— Этот поганый пожиратель прахов не успокоится до тех пор, пока не объестся падалью...— Пальван взглянул на Смельчака:
— Иди-ка, приведи амбала.
Смельчак тотчас выскочил во двор и через минуту у двери загремели цепи — вошел Черный Джейран. Его заспанное лицо было угрюмым. Смуглое волосатое тело, прикрытое на бедрах грязным старым тряпьем, облипло соломой, Он спал, и его не вовремя потревожили.
— Подойди сюда, Джейран.
Амбал медленно опустился же кошму. Кеймир внимательно посмотрел ему в глава — они горели диким любопытством, Пальван нагнулся в отомкнул замки на ногах амбала. Не спеша он снял с его ног цепи, подошел к порогу и выбросил их. Звякнуло железо...
Ночью Махмуд-келя не стало. Амбал задушил его и с хохотом выбросил в море. Долго разыскивали купца, гадали, куда он мог деться, да так и не узнали...
Вместе с загадочным исчезновением Махмуд-келя была потеряна последняя связь с Хивой. Народ обратил взоры на Булата. Отправил он к каджареким берегам пять киржимов. Торговцам повелел соль и нефть обменять на рис. Пообещал расплатиться с батраками. Наступил день — в море показались парусники. Народ хлынул в берегу с мешками, хурджунами, чашами. Но едва первый киржим ткнулся косом в песок, хан заглянул в него и взвыл с досады: вся соль и все тулумы с нефтью лежали на месте. Можно было подумать — не с базара вернулись торговцы, а только собрались на базар. Слезли они с лодок, объявили угрюмо: астрабадский хаким запретил своим купцам торговать с иомудами, требует голову Кията.
Народ выжидающе умолк. У кого были вапасы хлеба — ушли с берега. Но те, кто не мог положить на скатерть даже кусок черствого чурека, молчаливо и грозно ждали — что будет дальше? К их числу относился и Кеймир. Видя, что «из пустых слов не сваришь плов», он удрученно сказал Меджиду:
— Значит, не хотят каджары торговать с нами... Плохо дело. А к Аллакули-уста ты заходил?
— Заходил, как же! Ждет он тебя. Говорит — пусть приезжает да привозит свой камушек.
— Ладно, потом поговорим, — отозвался пальван и подошел к Булат-хану: —
— Ай, что делать! — Есплеснул руками хан.— Придется ждать лучших дней, Кеймир-джан.
— Нет, хан, — замотал головой пальван. — До лучших дней можно и не дожить. Да и ты сам, как мне помнится, не стал ожидать лучших дней, когда меня ограбили. На другой же день все мое хозяйство прибрал к своим рукам. Давай-ка, хан, плати за соль — люди ждут. Они не уйдут, пока ты не вытащишь чувалы с мукой и не расплатишься с ними.
— Да откуда у меня, Кеймир-джан? — взмолился хан.
— Вот ты как! — со злостью засмеялся Кеймир и крикнул солеломщикам! — Эй, люди, идите и возьмите у Булата муку. Я сам распределю, кому что положено!
Толпа двинулась к кибиткам. Впереди шагал Кеймир. Правая рука его лежала на рукоятке ножа. Если б кто осмелился выйти навстречу, пальван не остановился бы — ударил противника. Но никто не осмелился преградить путь батракам. И не грозный слуга хана, не его приближенные встретили разъяренную толпу. Из кибитки вышла Тувак. Лицо ее было бледным, в главах стояли страх и мольба одновременно.
— Пощади, Кеймир! — взмолилась она и упала на колени.— Пощади, что мы тебе плохого сделали?
Кеймир на мгновенье растерялся. Забыв злобу, он нагнулся и приподнял под руки Тувак.
— Успокойся, дайза (Дайза — тетя),— сказал он с усмешкой.— Мы никого не тронем, если не тронут нас и выдадут полошенное.
В эти считанные секунды встречи Кеймира с Тувак хан успел забежать вперед толпы.
— Кеймир-джан, не горячись! Умоляю тебя аллахом. Я сам выдам батракам все, что они заработали.
— Вот так будет лучше,— согласился сразу Кеймир и почувствовал, что здесь ему больше делать нечего. Скользнув рассеянным взглядом по взволнованному лицу Тувак, он нахмурился и зашагал прочь.
ВОЙНУ РЕШАЕТ МЕЧ, СДЕЛКУ — ДЕНЬГИ
Голод, подобно зимним морским волнам, гасил живое тепло острова. Люди, все чаще объединяясь в группы по три-четыре человека, стали покидать Челекен, чтобы где-то раздобыть пищу. Булат-хан переправлял их на материк в своих парусниках и неизменно наказывал: «Приедете с хлебом — не забывайте о своем хане. Вспомните, как садились в мои киржимы!»
Кеймир тоже решил ехать.
После того, как Меджид сообщил, что Аллакули-уста сможет продать бриллиант и ждет Кеймира с камушком, пальван все время только и думал о дороге и однажды объявил об этом матери.
Сухонькая, проворная Бостан-эдже стояла у тамдыра, ворошила палкой огонь и, услышав слова о поездке, не сразу поняла, о чем говорит сын. А когда дошло до нее, что Кеймир хочет покинуть кибитку надолго, вдруг за-беспокоилась.
— Сын мой, хорошо ли ты обдумал затеянное тобой? — возразила она с опаской.— Ты оставляешь нас в черный день, когда в нашей кибитке нет ни муки, ни ковурмы (Ковурма — жареное мясо).
— Я найду немного муки, мама... Таган-Нияз обещал дать. Он слов на ветер не бросает. Сегодня схожу к нему И принесу, чтобы хватило вам.