Мы из сорок первого… Воспоминания
Шрифт:
Все, сидевшие на машинах, покрылись густым слоем пыли. Бригада шла на полной скорости, словно водители боялись, чтобы командование не завернуло машины назад. Мы жадно всматривались вдаль, и каждый хотел первым увидеть реку Прут и государственную границу. Особые чувства одолевали таких, как я, кто либо начинал войну именно здесь в 1941 году, либо наступал на запад в 1944 году…
И вот последние 270 километров по румынской земле. Проехали города Бакэу и Бырлад. Машины прошли в 20 километрах западнее местечка Фэлчиу, в наступлении на которое 8 июля 1941 года 150-я стрелковая дивизия понесла первые тяжелые потери личного состава. Они оказались невосполнимыми в тогдашних условиях Южного фронта.
И
Позади остался Кишинев, скоро — Днестр. Во второй половине дня проскочили Дубоссары и, наконец, Котовск — все тот же, и мне в нем снова служить. Три последних дня июля 1941 года наша дивизия тщетно пыталась удержать горевший Котовск, но силы были слишком неравными…
Котовск
1
Военный городок — на окраине города. Казармы старые, довоенные, запущенные донельзя за годы войны и оккупации. Это как раз те казармы, где в августе 1940 года формировался новый механизированный корпус, в котором мне надлежало служить, если бы меня в те дни не направили поступать в Одесское пехотное училище имени К. Е. Ворошилова. Возможно, в этих казармах служил перед войной мой старый друг по 640-му стрелковому полку Гена Травников и отсюда он уходил на фронт в июне 1941 года. Стало горько от мысли, что судьба недоукомплектованных мехкорпусов того времени была печальной и Гена мог погибнуть в первых же боях.
Итак, в 1941 году я пропал без вести на территории Одесского военного округа, а в 1945 — воскрес, как сказочная птица Феникс, в том же округе. Самому не верилось, что это так.
Мы быстро освоились на новом месте, а ко всяким «мелочам» быта нам не привыкать: нет воды для мытья, нет воды для питья, нет света, нет тепла, нет радио, нет газет, нет ничего. Все так знакомо — мы дома, а дома всегда чего-то не хватало. Кстати, питьевую воду вскоре начали привозить автомашиной на полк один раз в день, а умываться, точнее — не умываться от бани до бани придется до конца службы. Света в казармах при мне тоже так и не будет.
В казарме двухэтажные нары. Потолки излишне высокие — зимой будем замерзать. Штукатурка на стенах выбита, а от масляной краски остались только следы. Ясно, что последний ремонт делали еще до войны, а следующий коснется этих замызганных стен только после нашего увольнения и то не сразу, но мы не притязательны.
Территория военного городка довольно обширная. В стороне, за зданием столовой, разместились артиллерийский и автомобильный парки. Погода пока благоприятствовала, и мы по вечерам смотрели кино под открытым небом. Картины демонстрировались старые, но нам все равно: «Сердца четырех», «В шесть часов вечера после войны», «Весенний вальс», «Серенада солнечной долины» и другие.
Распорядок дня необычный: занятия в поле до 16.00, затем — обед, чистка оружия и оптических приборов, а также подготовка к занятиям следующего дня. Ужин в 20.00, и после него можно написать письмо, почитать, пока светло — света не будет до лета.
Совсем неожиданно получил ответ на свое письмо от Марины Бредковой. Она сообщила о судьбе многих ребят из наших четырех десятых классов, а также о том, что моя мама жива, здорова, живет в своей квартире, пережила блокаду и никуда из города не выезжала.
Второй ответ пришел от сестры Оли. Она поделилась многими новостями — радостными и печальными. Ее письмо, написанное с особой теплотой, растрогало меня. Я узнал, что никто из наших родных Ленинград не покидал, и все остались на период блокады в городе. Моя мама перед самой войной оформила пенсию и инвалидность второй группы.
Сама Оля, будучи перед войной студенткой первого курса Ленинградского электротехнического института им. Бонч-Бруевича, в конце июня 1941 года была направлена институтом на станцию Рогавка под Новгородом на торфоразработки, а затем мобилизована в «Комсомольский противопожарный полк» города Ленинграда. В нем она прослужила с августа 1941 по октябрь 1943 года. После расформирования полка в конце 1943 года она стала начальником боепитания штаба МП ВО (местной противовоздушной обороны) объекта «Смольный», а после войны — техническим секретарем Управления делами Ленинградских обкома и горкома КПСС.
У нее кончался кандидатский стаж, и она скоро должна была стать членом партии. Учебу в институте Оля продолжала.
В письме от 30 сентября 1945 года она писала о моем «воскрешении»: «Не буду говорить о том, сколько радости и счастья внесли твои несколько строк в нашу жизнь. Ты и сам понимаешь, что твое письмо нам всем принесло самую большую радость, которую толь ко мы могли ждать…. Последнее время, когда выяснилось, что все живы и здоровы, все наши мысли и думы были направлены к тебе. Твоя мама все время твердила, что нет никакой надежды на твое возвращение, хотя, конечно, в глубине души таила надежду. А я не могла думать, что тебя нет. Мне это казалось слишком чудовищно, просто невозможно. Дима, ведь я осталась совсем одна и ни за что не хотела примириться с тем, что нет тебя, такого близкого мне человека, брата. Поэтому я все время тебя ждала и особенно последнее время ждала от тебя вестей. Ты знаешь, я прошлое воскресенье перебирала твои письма, и что-то подсказывало: „Он жив, жив!“».
2
Мы не успели обжить казармы, как в начале ноября вся батарея управления оказалась на «картошке». Командование бригады заключило договорные отношения с районной администрацией, на основе которых батарейцы прямо на корню заготовят картофель для полка на всю зиму в качестве основного продукта питания. Батарее отвели часть полей одного из колхозов в 60 километрах от Котовска. Мужчин в селе не было, многие хаты вообще пустовали.
На картошке мы провели весь ноябрь месяц, поработали славно, и рассказать об этом придется.