Мы жили в Москве
Шрифт:
8 марта. С утра у Самойловых в Опалихе. Аннемари и Генрих слушают стихи С. в подстрочных переводах Л.
С. читает отрывки и пересказывает поэму "Нюрнбергские каникулы". Поэт, Витольд Ствош, средневековый скульптор, резчик по дереву и сказочный кот идут в "преславный Нюрнберг".
Генрих: "А вы знаете, о чем нам говорит название этого города?"
"Знаю, нацистские парады, а потом - процесс военных преступников. Но мой Нюрнберг, Нюрнберг Ствоша и Ганса Сакса будет жить дольше того, о котором думают сегодня у вас".
"Приезжайте,
"Скорее я попаду в свой. Ведь мои нюрнбергские каникулы - это убегание от смерти".
Долгие разговоры о ПЕН-клубе, о том, что теперь угрожает Солженицыну.
На обратном пути Генрих в машине мне: "Не оставляй Л. и не болей. Когда Аннемари больна, я - как потерянный. Такие уж мы эгоисты".
Вечером ужин с литераторами. Снова и снова - воспоминания, рассказы о тридцать седьмом годе.
И снова находится радикал: "Вы в ФРГ должны иметь такое правительство, которое нас бы несколько лет бойкотировало, быть может, это сбило бы с наших спесь".
И так говорил еще не самый крайний. Его приятеля не позвали на ужин, чтобы тот не устроил скандала "гнилому либералу" Бёллю.
9 марта. Как все эти дни, c утра звонит Генрих. Голос усталый, печальный. "Мне здесь трудно. Все возлагают на меня самые разные надежды. А я не могу их оправдать. И вам станет легче, когда я уеду. Я ведь вижу, что к вам пристают, как многие жалуются, что меня "показали" не им, а другим".
11 марта. Приехали с Генрихом к Надежде Яковлевне (Мандельштам). "Я должен увидеть эту великую женщину. Чем ей можно помочь? Что я должен для нее сделать?"
Она в постели. Тяжелая одышка.
Он осторожно расспрашивает. Она: "Я жалею, что родилась в России..."
"А я часто представляю себе, что было бы со мною, если б я родился в России или в Китае..."
Она расспрашивает о немецкой молодежи.
Оба не ждут от будущего ничего хорошего.
Вечером звонила Н., которая оставалась у Надежды Яковлевны. Та говорила: "У него на редкость хорошее лицо... Оказывается, есть еще и там люди, которые испытывают ответственность за нас, за нашу страну".
12 марта. Генрих пришел возбужденный, раздраженный. Предстоят визиты к Льву Гинзбургу, потом к Константину Симонову. "С вами и вашими друзьями я говорю все, что думаю и чувствую... А там придется выбирать выражения, там будут и функционеры. Но и с ними я должен видеться, должен для того, чтобы иметь возможность видеть других, своих".
13 марта. Генрих идет на обед с руководителями Союза писателей, они его давно и настойчиво приглашали. Л. очень раздражен: "Зачем это нужно?" Я успокаиваю: "Ведь Генрих - писатель, он должен встречаться не только с друзьями".
После обеда мы у них в гостинице. Они рассказывают: "Были Верченко, Озеров, Луконин - "толстый поэт" - с женами". А до этого в издательстве "Прогресс" Генриху представили Павлова, переводчика Сталина.
За обедом длинные и скучные тосты. Генрих молчал. Озеров все нажимал: "Мы -
– "Это мы ваши друзья, поймите". И говорил еще больше и все одно и то же, о советском миролюбии и советском гуманизме, о некоторых злопыхателях, обиженных тем, что их народ не признает... Сосед Аннемари по столу (видимо, заметив ее отчужденность), сказал: "Вам, наверно, непривычны наши речи". Аннемари: "Что вы, мне такие речи очень привычны, ведь мы оба учились в католических школах". Сосед поперхнулся.
Генрих: "Озеров считает меня школьником, нашкодившим, но не совсем безнадежным".
Вечером у В., новой приятельницы Бёллей. Понедельник, тринадцатое, но вечер получился прекрасным. Л. много пел украинские, русские и немецкие революционные песни. Наши меломаны ужасались, а Генрих и Аннемари были довольны. Просили еще. Генрих: "У меня с песнями сложные отношения. Сначала в скаутах, потом трудовая повинность, потом солдатчина. Подъем в пять утра; стоишь сонный, голодным, и команда - "веселую песню".
Тосты Л: "Упаси нас Бог от спасителей всего человечества и отдельных стран. А Генрих спасает людей. Это единственное, что можно сделать". Генрих: "Мы с Аннемари в Кёльне иногда говорили, что, пожалуй, самые лучшие наши друзья - в России".
Я сказала, что Бёлль научил меня различать причастие буйвола и причастие агнца. Этот выбор нам приходится делать ежедневно.
На обратном пути Генрих: "Я боюсь - завтра в Прагу. Этой поездки я боюсь. Там все гораздо хуже. И там возлагают на меня ответственность, слишком большую".
14 марта. Провожаем Бёллей. Кроме нас с Костей Богатыревым на аэродроме только функционеры. Косоруков смотрит откровенно ненавидяще, остальные отстраняются, едва здороваются.
* * *
8 февраля 1975 года.
Р. Встречаем Бёллей в аэропорту. Они стоят в очереди к пограничнику проверка паспортов. Ирина Роднянская: "Может быть, лауреату Нобелевской премии можно без очереди?" Но они продолжают стоять.
На этот раз визу ему посол Фалин привез домой.
Оставляем вещи в гостинице и едем к нам пить чай.
Они оба выглядят лучше, чем три года назад. Хотя он вдруг приложил руку к левому уху: "Не слышу. Забыл дома уши".
– "Что случилось?" "Старость". (Оказалось, что частичная потеря слуха после небольшой автоаварии.)
У нас Вильгельмина, Борис, Костя с женой.
Л. Бёлли рассказывают, как ровно год тому назад к ним прилетел Солженицын.
Сначала был телефонный звонок министра: "Примете ли гостя?" "Конечно, если он захочет". Потом позвонил Брандт с тем же вопросом, получил тот же ответ. А. Солженицына привезли из Франкфурта на машине. И следом - сотни машин корреспондентов со всех стран. Заглядывали в окна, в щели ставен. Дом в осаде. Взвод полиции. На кухне - полицейский командный штаб. Во дворе - полевые кухни.
Солнце мертвых
Фантастика:
ужасы и мистика
рейтинг книги
Возвышение Меркурия. Книга 2
2. Меркурий
Фантастика:
фэнтези
рейтинг книги
Поцелуй Валькирии - 3. Раскрытие Тайн
Любовные романы:
любовно-фантастические романы
эро литература
рейтинг книги
