Наследники Хамерфела
Шрифт:
— С удовольствием, — ответил Сторн. Его поразила доброта, с которой его принимают после того, как он через своего комиссара предупредил крестьянина, что тот должен оставить ферму. Глубоко же укоренилась в этих людях преданность клану; в конце концов большинство из них приходилось ему отдаленными родственниками, а привычка уважительного отношения к главе клана и господину была очень древней. Когда принесли горячего сидра, он с удовольствием отхлебнул.
— А этот угрюмый одноглазый юноша, который открыл мне дверь, — твой внук? — спросил он, вспомнив, как тот назвал фермера дедом.
Но в ответ Джеред сказал:
— Это пасынок моей старшей дочери от второго брака. Он мне не родственник.
— Хотел бы я поговорить с кем-нибудь из этих молодых, выяснить, что у них на уме, — проворчал Сторн, глянув вверх, на старый чердак, куда скрылся угрюмый юноша. Но Джеред лишь вздохнул.
— Его почти никогда нет дома, болтается со своими дружками. Вы же понимаете, ваи дом: эта молодежь всегда думает, что может изменить мир. А сейчас, даже не мечтайте, что мы отпустим вас домой в такую погоду. Вы ляжете на мою кровать, а мы с женой устроимся здесь, у огня. Моя младшая дочь тоже сейчас с нами, им пришло указание оставить ферму, но Бран — это муж Мари — не хочет, а у них четверо ребятишек, которым нет еще и пяти лет, а десять дней назад Мари родила еще двойню, поэтому я поселил всех у себя, что еще мне оставалось делать?
Сторн начал отказываться, но Джеред настаивал:
— И вовсе никаких беспокойств, ваи дом. Все равно в плохую погоду мы всегда спим здесь, на кухне, а сейчас жена постелет свежие простыни и даст вам лучшее одеяло.
С этими словами он провел лорда Сторна в крохотную спальню. Почти всю комнату занимала огромная кровать с периной и стеганым одеялом; кроме того, на ней лежали старые, латаные, но очень чистые подушки. Престарелая жена Джереда помогла Сторну снять промокшую одежду и выдала ему взамен ветхую, но тоже очень чистую ночную рубашку. Парик повесили в изголовье, а одежду сложили на скамье. Старуха укрыла его одеялом и ушла, почтительно пожелав ему спокойной ночи. Наконец-то Сторну удалось согреться, и он перестал дрожать. Он успокоился, слушая, как дождь со снегом стучит в окна. Вскоре он заснул. День выдался длинный.
16
Дом Маркоса хоть и был невелик, но Эрминии при свете лампы он показался очень уютным. За стенами стояла беззвездная ночь. Небо затянули тяжелые, дождевые тучи, стремительно гонимые ветром и отливающие собственным призрачным светом. За невысокой каменной оградой виднелись стены Хамерфела, которые тендарские друзья Аластера наверняка назвали бы «романтическими развалинами». Гейвин, к неудовольствию Маркоса, назвал их так уже трижды, поэтому Флории пришлось тихонько толкнуть его в бок и неодобрительным взглядом заставить замолкнуть.
Дом, хоть и не просторный, прекрасно противостоял ненастью. Состоял он всего из одной комнаты с низким потолком, обставленной узкими лавками, на одной из которых сейчас сидела Эрминия и сушила у огня промокшие ноги.
У стены стоял стол и несколько крепких деревянных стульев. Больше ничего. На стол Маркое постелил старую вышитую льняную скатерть и поставил потемневшие от времени серебряные кубки. Он принес еды и вина для женщин.
— Как бы я хотел, чтобы все это происходило в Большом Зале Хамерфела, госпожа, — стал извиняться он, но Эрминия лишь покачала головой.
— Тот, кто отдает лучшее, что у него есть, поистине по-королевски щедр, даже если это «лучшее» — всего лишь пол-охапки соломы. А твой дом гораздо лучше.
Гейвин присел на
«А в Тендаре я никогда не думала о них. Стыдно. Значит, теперь я должна о них заботиться. С помощью короля Айдана…»
Тут она сонно подумала, а что же в действительности может сделать после стольких лет. Затем, вздохнув, она вспомнила: все равно Конн не был их полноправным герцогом, эта честь была закреплена за ее старшим сыном, хотя отцовский меч по-прежнему носил Конн. И приветствие это, по закону предназначавшееся Аластеру, только продлевало веру людей в то, что они должны следовать за Конном. Если же это было выражение их личной преданности Конну, а вовсе не дому Хамерфелов, впереди могла ждать всех новая беда. Эрминия переживала за обоих сыновей, одного она всю свою жизнь лелеяла, другого — всю жизнь оплакивала.
Однако эти тяжкие думы не соответствовали моменту, и, увидев мрачное лицо Конна, женщина подумала, не прочитал ли он ее мысли и не то же ли самое заботит его самого? Эрминия подняла бокал и произнесла:
— Какое удовольствие вновь видеть тебя в родных местах, дорогой мой сын. Я пью за день, когда дом твоего отца будет заново отстроен и двери Большого Зала распахнуться перед тобой и твоим братом.
Медяшка, не снимая головы с ног Эрминии, завиляла хвостом, словно присоединяясь к тосту.
«Где-то сейчас наша старушка Ювел?» — подумала Эрминия.
Конн тоже поднял бокал и встретился взглядом с матерью.
— Всю свою жизнь с тех пор, как себя помню, мама, и даже думая, что ты умерла, в мечтах я хотел видеть тебя здесь, этот вечер для нас воистину радостный, несмотря на бушующую на улице непогоду. Да будет воля богов, чтобы это был лишь первый из нескончаемых столь же радостных праздников. — Конн выпил и поставил бокал. — Как жаль, что с нами нет сейчас Аластера, чтобы порадоваться всем вместе. Это по праву его праздник, но этот день скоро придет. Тем временем, Маркос, как думаешь, — не послать ли за сыном Джериана? Он хорошо играет на рриле [16] , а четыре дочери старика могли бы нам станцевать… эй, Маркос? Куда он подевался? — Он оглядел комнату, ища приемного отца.
16
Арфе.