Наследники минного поля
Шрифт:
Света неожиданно ощетинилась:
— А вы мне кто такая? Вы мне мама меня ругать, да? Где хочу, там и хожу!
Муся ничего не нашлась ответить. Только тихо заплакала, когда Света выскочила из дому. Трудно спорить: сколько эта девочка для них сделала, и Анечка с Алёшей — тоже ведь, если разобраться, чужие люди. Соседи, а ближе всякой родни… Где бы она сейчас была с Маней и Петриком, если б не они? Девочка вправе упрекать… Для неё чужих нет, ей все свои, и эта цыганка тоже. Такое это дитя… А обидно: почему так зло? Что она, виновата, что она ей не мама? Она бы хотела быть ей
А Света вовсе и не думала упрекать. Она и сама не знала, зачем так нагрубила. Ну, поворчала тётя Муся — это уж такое взрослое дело. Она же добрая, Света знает. Просто сегодня был Светин день рождения, а этого никто не знал на всём белом свете. Не ждать же от Андрейки, чтобы он помнил даты и смотрел каждый день на календарик, вырезанный из газеты.
Просто ей исполнилось двенадцать лет. Трудный возраст для девочки.
А с цыганкой бабой Грушей (хотя Света подозревала, что это не настоящее её имя) было и вправду интереснее всего на свете! Она была немного странная. Например, от йода отказалась, а каждый день, после собачьего вылизывания, собирала клоки паутины по стенам и налепляла прямо на рану. Говорила, что так лучше всего зарастёт. Смотреть муторно. Но, действительно, рана затягивалась с каждым днем. А зато какие она знала удивительные вещи!
Когда в щели крышки сочился дневной свет, доставала из-под юбок затрёпанную колоду карт и учила Свету, какие дамы бубновые, какие червонные, и что такое трефовые неприятности.
И рассказывала, что если хочешь узнать, врёт ли человек — пустое дело смотреть в глаза: надо смотреть на руки и ещё слушать, часто ли повторяется в его разговоре "не".
И что у каждого человека есть маленькие движения, которые означают "да" или "нет", и это и есть настоящие "да" и "нет", неважно, что человек при этом говорит и даже думает.
И что на лесть падки только самые глупые женщины, а умные, наоборот, настораживаются. А мужчины попадаются все, как один, даже если прикидываются, что это им не нравится.
И что такое — чувствовать карту, и почему карта к одним людям идет, а к другим нет.
А песни она какие знала! И учила Свету напеву, и где голосом замирать, а где притопнуть ногой. Только она поводила левым плечом, а Света должна была обоими.
Самое замечательное — был старухин шар. С маленькое яблоко, из мутноватого стекла, подставленный под луч света из щели, он начинал будто светиться изнутри. Баба Груша велела Свете в него смотреть, не отводя взгляда:
— Видишь что-нибудь?
Конечно, Света видела: шар показывал картинки, только ненадолго. Миг-другой, и картинка начинала дрожать, расплываться, а потом шла следующая, совсем уже про другое. А что кто говорил — было не слыхать: только картинки.
— Вижу, дядя и тётка младенчика купают… корыто с ручками… Это девочка, у неё девочкина писька… Вот, достали из корыта на полотенце, дядька ножку целует, а она дрыгается… Всё, уплыло.
— Ты их знаешь, этих людей?
— Нет, никогда не видела.
Старуха удивилась:
— Ты с ними повязана, а не знаешь? А ну, смотри ещё.
И опять Света видела незнакомых людей и каких-то птиц, летящих кругами, и много-много огней,
Баба Груша все это выслушала и сказала:
Это редко бывает. Раз в сто лет. Многие видят, только своё, а чтоб так — это уже судьба твоя такая. У моей прабабки такое было, говорят. Значит, ты скоро и слышать начнешь. Не бойся, спрашивай шар, он тебе всё покажет. А вырастешь, перестанешь видеть — береги, детям отдашь.
— Баба Груша, мы всегда теперь будем вместе? Да? Вы пойдете с нами жить?
Старуха усмехнулась:
— Мы с тобой тоже повязаны. А знаешь, как надо делать, чтобы звери тебя не боялись?
Они много говорили про зверей, и Света заодно поняла, почему она всё-таки немножко боится крыс, и как крысы это делают. И про людей они говорили, мужчин и женщин, и от чего зависит быть красивой. И про давние времена, и про всякие деревья и травы, и про стоячую воду, и про текучую, и кому золото приносит удачу, а кому одно горе, если его носить.
А на следующий день, когда Света прибежала с роскошными пирожками из требухи, прямо с базара — бабы Груши не было. Стояла на ступенечке жестянка из-под воды, а на обломке доски, где баба Груша спала, был необычно свёрнутый платок, а сверху карта: червонная дама. Света платок развернула. Там был шар, тот самый. И Света поняла, что это баба Груша оставила для неё. А сама больше не придет. Куда-то она ушла насовсем, и плакать не надо, потому что каждому своя судьба и своя вольная воля.
ГЛАВА 7
Алёшу все больше и больше раздражал этот капитан Тириеску. Всё в нем было противно: и фуражка-тарелка, и три медных полоски на узеньких погонах, и даже то, что у этого были не обмотки, а сапоги. Лаковые. Он, подлец, хитрый был: давил на симпатичность. Даже пробовал их своей едой угощать — ну, от этого уж они с мамой отказались. Не хватало у оккупанта куски сшибать. Так и то он сделал культурный вид: вроде не обиделся. Приволок откуда-то настройщика, тот привел рояль в порядок, и стал румын по вечерам наигрывать вальсы: усёк, гад, что мама музыку любит. И разговоры их по-французски становились всё продолжительнее. С чего бы, спрашивается?
Еще понятно, когда Маню с Петриком прятали — мама должна была с ним любезничать. Из осторожности. А теперь-то с чего? А Тириеску грустным голосом рассказывал маме, как он скучает по своей маленькой девочке, и как эта девочка ждёт его домой: не нравится ей жить у тетки. И что жены у него нет, умерла жена при родах, и жили они вдвоем с дочкой, и продолжали бы жить, если бы не война.
Маме везло в последнее время: стала приходить дамочка-перекупщица в оранжевом пальто и с лисой на плечах. Она приносила то связку немецких армейских одеял, то нитки, ставшие за последний год недостижимой роскошью. И брала недорого. А мама радовалась: шила из тех одеял куртки, и выгодно продавала. Только пуговиц у неё не было, но и без пуговиц куртки прямо расхватывали. Теперь мало у кого пуговицы оставались, и люди просто подпоясывались ремнями.