Нечестивый
Шрифт:
Рабочий громко чихнул и прикрикнул на них. Он выдал нам пару холщовых мешков и сказал, что собираем книги на макулатуру. Я осторожно перекладывал книги в мешок, стараясь не поднимать пыль. Троица возбужденно перелистывали страницы, прислушиваясь к шелесту страниц и морщась от удовольствия. Рабочий орал но них, но через минуту братья возвращались к этому занятию.
— Психи, чего с них взять, — выругался мужик и подошел ко мне.
Я тем временем, осторожно пробирался к старому зеркалу, стоящему в углу. Даже покрытое слоем пыли и заваленное мусором, оно выглядело красивым и дорогим —
— А ты чего парнишка сюда загремел? — спросил меня рабочий, — на вид нормальный вроде.
— Бабушку хотел зарубить топором, — ответил я и улыбнулся во весь рот, — старая карга так громко чавкала супом, невозможно было слушать.
Рабочий раздосадовано махнул рукой и отошел. Он пачками бросал книги в мешок и потряхивал его, чтобы больше влезло. Вот балда, это же не картошка, ему самому бы подлечиться.
Краем глаза наблюдая за остальными, я подошел к зеркалу. Сваленные картонные коробки с бумагой, вставали картонной стенной, мешаю пройти. Я раздвинул их, поморщившись от звука шуршания бумаги по грязному полу и осмотрел зеркало. Рама было холодной и очень гладкой. Я провел пальцами по ребристым крыльям ангелов, но пыли не осталось. Стекло же она покрывала толстым слоем. Может кто-то его протирает, чтобы не испортилось, по почему и стекло не вымыть?
Рама плотно прилегала к стеклу, не оставляя малейших зазоров, куда можно воткнуть бумагу. Я провел рукой сзади и наткнулся на большой кусок бумаги, но похоже крепко приклеен.
— Отойди от зеркала, — крикнул рабочий, — я же сказал, только книги собирать.
Я рванул бумагу на себя, надеясь, что она оторвется от зеркала, но в руке осталось лишь половина тетрадного листка. Быстро сунув его в карман, я отошел от зеркала. Раздраженный рабочий направился ко мне, ругаясь на ходу, что с психами каши не сваришь. Споткнувшись и обрушив кучу стульев, он добавил пару нецензурных выражений о наших матерях.
— Быстро догружаем мешки и на выход, — скомандовал он.
Догрузив мешки, мы спустились обратно и рабочий отвел на с палату. Он постоянно повторял, что больше не свяжется со здешними дуриками.
Почти сразу пришла медсестра и повела нас обедать. На меня она смотрела опасливо, нервно дергаясь, когда я подходил близко. Вероятно, слухи про Галю разнеслись по всему отделению. Врач не показывался уже два дня. В столовой я услышал, что будет областная проверка и он заперся в кабинете, доделывая документы.
На обед давали макароны, но не обычные, разварившиеся в кашу, а вполне целые и большую куриную котлету. Салат из морковки и яблок наложен в отдельную тарелку. На каждом столе были салфетки, но всех предупредили, что пользоваться ими нельзя.
Иваны быстро разобрали хлеб, заодно прихватив и мой кусок. Я не стал ругаться, побрезговав есть после чужих рук. Больные шумно переговаривались, обсуждая качество еды. Я тайком достал спрятанный листок. Положив его на стол, я придвинул тарелку, сделав вид, что ем. За Иванов можно не беспокоиться, они полностью поглощены едой. А вот перед персоналом, особенно медсестрой, поглядывавшей на меня, светиться не хотелось.
Похоже, что это выписка из
Доктор забрал Митяя и Павлика. Привели новеньких, надо бы прописать их.
Уже целую неделю дают манную кашу. Павлик вернулся, ни с кем не разговаривает, бормочет про какой-то аппарат.
Приходили брить мне голову, значит и меня заберут скоро. Зато голова гладкая-гладкая, надо попросить, чтобы всегда так делали.
Утром заходил доктор, выдал всем изюма. Сладкий. Сказал медсестре, что меня больше не кормили сегодня. Парни отдали мне немного своего изюму.
Я озадаченно смял бумажку и незаметно выкинул под стол.
— А вы давно здесь? — спросил я у Иванов.
Те переглянулись и не ответив, продолжили есть. Впрочем, иного и не стоило ожидать.
Я вытащил из кармана горсть изюма, который раздал рабочий. Взял ведь совсем немного, смутившись жадных взглядов троицы, а теперь отдавать придется.
— Вы давно здесь? — повторил я вопрос.
— Не помним, — ответил один из братьев и протянул руку.
Я пересыпал на нее часть изюма. Из под рукава рубашки выглянула татуировка в виде штампа, с надписью. «Аппарат 4». Перевернутое положение явно сделано для удобства смотрящего, а не для себя.
Изюм
Иван быстро засунул изюм в рот и довольно зачавкал, не обращая внимания на недовольное бурчание братьев.
— Что за аппарат четыре? — поспешно спросил я, помахав изюмом.
Сзади зацокали каблуки медсестры, как обычно, в самое неподходящее время.
На лицах братьев отчетливо читалось противоборство между желанием съесть изюм и привычной нелюдимостью.
— Используется для визуализации потока сознания объекта, — проговорил со стеклянными глазами Иван, сидящий слева, — Доктор нельзя использовать всех подряд. Но какой любопытный случай, Кудряшов, их сознания полностью идентичны, сам посмотри. Я все равно против доктор…
— Если поели, идем обратно, — прервала его медсестра, злобно смотря на меня, — откуда этот изюм?
Я пересыпал изюм в протянутую ладонь Ивана и пожал плечами. Такая наглость далась мне совершенно спокойно.
— Быстро доедайте и пойдем обратно в палату, — прошипела она, — доктор освободится займется твоим поведением.
Я почувствовал раздражение. Как смеет эта пучеглазая стерва с криво намалеванной рожей отчитывать меня. Выйдя из-за стола, я встал напротив девушки.
— Я буду жаловаться врачу на ваше поведение, — сказал я.
Голос с непривычки, получался тонким, будто цыпленок пропищал. Медсестра разинула рот, как рыба, и с размаху влепила мне пощечину.
Злость захлестнула меня, горячо ударив в голов и заставляя кулаки крепко сжаться.
— И что, ударишь женщину? — усмехнулась медсестра, презрительно смотря мне в глаза.
Я заскрипел зубами от злости, девушку я не могу ударить. Да и мужчину тоже. Ударишь, а он умрет или милицию вызовут, потом проблемы. Мама всегда говорила, что споры нужно решать цивилизованно, а дерутся только дураки.