Нефть!
Шрифт:
Бэнни воспользовался этим разговором, чтобы сказать Полю то, что ему давно уже хотелось, но что он все не решался.
— Поль, — сказал он, — мне нужно сказать тебе одну вещь. Вот уже три года, как я живу с одной артисткой кино…
— Знаю, — сказал Поль. — Мне Руфь говорила.
— Руфь?
— Да. Она прочла какие-то намеки об этом в газетах. — И, читая мысли своего друга, Поль прибавил: — Руфи пора знать, что мир таков, каков он есть, а не таков, каким она желала бы, чтобы он был.
— Ну так что же ты думаешь по поводу того, что я тебе сказал?
— Что я думаю? Думаю, что все дело в том, что ты чувствуешь к этой девушке.
— Мы были очень счастливы. Вначале. И теперь тоже — временами. Беда в том, что она ненавидит радикальное движение. Она, конечно, не вполне его поняла.
— Есть люди, которые ненавидят радикальное движение, потому что они его не понимают, другие же ненавидят именно потому, что они его понимают, — сказал Поль и, дав время Бэнни уяснить себе то, что он говорил, продолжал: — В данном случае я думаю, что тебе придется или переменить свои убеждения, или порвать с этой девушкой. В этом я глубоко убежден; ты не найдешь полного счастья в любви, если эта любовь не будет построена на духовной гармонии, на общности идей. Всякая другая любовь тебе очень скоро надоест.
— А ты любил когда-нибудь, Поль?
— Два года назад мне очень нравилась одна девушка в Энджел-Сити, и я думаю, что она согласилась бы быть моей. Но я тогда как раз решил сделаться большевиком и знал, что она сочувствовать этому не будет. А в таком случае для чего было бы заводить всю эту историю? На всю эту душевную борьбу, на все эти переживания ушла бы масса времени, а оно было мне нужно для работы.
— Я часто думал о тебе и о всех этих вещах. Мне интересно было знать, как ты теперь на все это смотришь?
— Так вот я так и смотрю: найди себе женщину, которую, ты чувствуешь, что сможешь полюбить, и знаешь, что она будет помогать тебе в твоей работе, будет твоей поддержкой, как и ты — ее. И тогда люби и не спрашивай ни у кого позволенья. Я думаю, что когда-нибудь я встречу такую женщину-товарища. Я часто об этом думаю, конечно, — ведь я не какая-нибудь деревяшка. Но мне нужно подождать, чтобы выяснилось мое дело в суде. Не очень-то я буду нужен какой-нибудь девушке, если мне придется провести двадцать лет в Ливенворсе или Атланте.
На следующий день Поль должен был говорить на митинге коммунистов. И Бэнни решил непременно туда пойти. Но что делать с Ви? Ей будет совершенно неинтересно, конечно, слушать рассказы Поля о России. Она уже все слышала от своего друга, принца Мареску. Бэнни вспомнил о спиритических сеансах и разными дипломатическими подходами внушил отцу мысль позвонить Ви и соблазнить ее исключительно интересным сеансом, который был назначен в этот вечер. Отец позвонил. Ви обещала непременно приехать, и Бэнни почувствовал себя свободным.
Но неожиданно днем Берти позвала его к телефону.
— Скажи, твой старый Поль, кажется, в Париже?
Бэнни был поражен. А он-то как берег эту тайну! Но потом он рассмеялся.
— Очевидно, твоя старая тайная полиция не теряла даром времени?
— Я позвонила тебе потому, что думала, что тебе будет интересно узнать, что твой Поль не будет сегодня говорить на митинге. Полиция его арестовала.
— Кто это тебе сказал?
— Только что известили об этом посольство. Он будет выслан. Фактически он уже выслан.
— Боже мой, Берти! Ты уверена?
— Разумеется, уверена. Неужели же ты мог думать, что они позволят ему восхвалять
— Я хотел сказать — уверена ли ты, что его выслали?
Бэнни был хорошо осведомлен о том, как они обращались с "красными": вся Европа приняла милый обычай американской полиции бить арестантов резиновыми веревками, которые не оставляют на коже никаких знаков. И он вступил с сестрой по телефону в горячий спор. Бэнни требовал, чтобы она сказала, кто именно сообщил об этом Элдону, а Берти настаивала, чтобы Бэнни не проделывал больше своих безобразных выходок в Париже, так как в конце концов и его самого могли выслать и он погубил бы этим всю карьеру ее мужа.
В конце концов Бэнни повесил трубку и позвонил в контору издательства коммунистической газеты, спрашивая, не знают ли они об аресте товарища Пуулла Воткана, — там его знали под этим именем. Нет, они ничего об этом не знали. Постараются навести справки. Не теряя ни минуты, Бэнни вскочил в автомобиль и поспешил в управление префекта полиции, где был встречен гораздо менее любезно, чем там обыкновенно принято встречать молодых людей в безукоризненного покроя костюмах. Об американце Пууле Воткане они ничего не могли сообщить, но их очень интересовало узнать о другом американце, по имени Арнольд Р-р-оссе? Как долго он намерен злоупотреблять гостеприимством французского правительства, жертвуя деньги на дело врагов общественной безопасности?
Тем временем Берти, в полном отчаянии, решила позвонить Ви, умоляя ее сделать все возможное, чтобы вырвать Бэнни из тех ужасных тенет, в которых он запутался. Ви ответила, что она постарается. Постарается в последний раз. И, отойдя от телефона, она велела своей горничной уложить свои вещи. А когда Бэнни вернулся домой, то нашел от нее следующую записку:
"Дорогой Бэнни! Только что узнала причину, по которой мне предстояло присутствовать сегодня на спиритическом сеансе, вместо того чтобы ехать с тобой в оперу. Настало время решить окончательно, кто тебе дороже — твои красные друзья или я. Я не хочу мешать тебе выяснять этот вопрос и переезжаю в другой отель. Будь добр письменно известить меня о своем решении. Не старайся меня увидеть, потому что, пока все это не будет окончательно выяснено, говорить с тобой я все равно не буду. Если нам предстоит порвать наши отношения, то я предпочитаю, чтобы это было сделано сразу, одним ударом. Я не могу больше переносить, чтобы мною пренебрегали ради этих преступников, и если ты совершенно не откажешься от их общества, то между нами все будет кончено, и ты меня больше никогда не увидишь. Подумай об этом серьезно, но не думай чересчур долго. Твоя Ви".
Но долго думать об этом Бэнни не понадобилось. Уже во время чтения этой записки внутренний голос говорил ему, что он этого ждал, что он знал, что это так будет. И как только миновал приступ острой, мучительной боли, сжавшей его сердце, он сел к столу и написал:
"Дорогая Ви! Мы были очень счастливы вместе, но я давно уже мучился сознанием того, что случится то, что случилось. Я не буду доказывать тебе правоту моих убеждений, не буду их защищать. Факт тот, что этих убеждений я изменить не могу так же точно, как ты не можешь изменить своих… Желаю тебе всякого счастья в жизни и надеюсь, что ты не сохранишь ко мне в душе горького чувства. Я, право, не могу поступить иначе. Если бы когда-нибудь я мог быть тебе чем-нибудь полезен, распоряжайся мной по своему усмотрению. Любящий тебя по-прежнему. Твой Бэнни".