Необыкновенное лето (Трилогия - 2)
Шрифт:
– От кого же он узнал?
– спросила Вера Никандровна, захваченная тем переживанием, какое выпало сыну и передавалось теперь ей.
– Связной? Как - от кого? От матери! Понимаешь, от матери, к которой Дибич все время рвался.
– Какое несчастье, а?! Ведь - мать, подумай только!
Кирилл вышел, затягивая ремень на новой гимнастерке, очень юный после бритья и умывания и в этой свежей военной одежде, похожей на школьную.
– Я чуть не смалодушничал потом, - сказал он тише.
– Когда потом?
– Думал, у меня
– Как же было не зайти!..
– В том-то и дело! Но тут одно обстоятельство...
Он не договорил, отошел к открытому окну и замолчал.
– Ты садись, все готово.
– Да, - повернулся он, - я не досказал, что дальше. Я взял несколько красноармейцев, и мы двинулись по той дороге, по которой Дибич должен был приехать в город. Когда мы дошли до скитов, там уже была милиция. Его обнаружил на рассвете монах - садовый сторож. Оказалось - монахи слышали вечером выстрел, но побоялись пойти в лес. Нас повели к нему. Он лежал у самого выхода тропы в сад, на склоне, головой вниз. Он задохнулся от крови. Рана была в грудь.
– Что же это за злодеи!
– сказала Вера Никандровна, вдруг простым женским движением подпирая голову рукой.
– Он, наверно, недолго жил. Его ранили в каких-нибудь трех шагах от того места, где он умер, под большим кустом неклена. Следы крови виднелись на тропе. Красноармейцы и милиция оцепили холм, и к обеду бандиты сдались. Этих сволочей было всего четверо. У них взяли револьвер Дибича, его лошадь. Они показали, что собрались ночью пограбить скит, залегли на опушке. Но тут подвернулся Дибич. Они выстрелили в него из кустов.
– Значит, простая случайность!
– изумилась Вера Никандровна, как будто именно случайность больше всего поражала в смерти Дибича.
– Случайность, - хмуро согласился Кирилл, - но случайность, которую можно было предвидеть.
Он опять смолкнул и, необычайно для себя сгорбившись, опустил голову.
– Я тебе налила. Чай остынет.
– Я обязан был предвидеть, - сказал Кирилл.
– Что?
– Надо было предвидеть вероятность такого случая.
– Как же можно, когда, ты сам говоришь - такая обстановка.
– Вот, вот. Обстановка. Когда кругом шайки! Когда мы вышли их ловить! Какое я имел право отпустить Дибича одного?
– Но... он ведь сам... И потом, разве ты ему начальник? Ведь ты не мог запретить, правда?
– Но, значит, не имел права и отпускать. А я еще сам ему предложил. Надоумил. Толкнул на этот шаг.
– Но ты же хотел ему добра, Кирилл!
– сказала Вера Никандровна, сочувственно заглядывая сыну в глаза.
– Вот именно, добра, - воскликнул он, срываясь со стула и опять отходя к окну.
– Почему же у меня не хватило мужества сказать потом его матери, что я ему хотел добра?! Я хотел доставить ее сыну удовольствие. Почему же мне было стыдно, и ужасно, и страшно к ней идти? Я хотел сделать ее сыну приятное, разнежился, растрогался. И его убили. В конце концов разве не я виноват, что
– Я думаю... ты зря себя казнишь. Ты не можешь отвечать за стечение... такое трагическое стечение случайностей. Не можешь укорять себя, что хотел сделать хорошее, доброе дело.
– Доброе дело, в результате которого погиб добрый человек, так? Знаю я такое добро! Добро из импульса. Без ума, без разума, без смысла. Просто так - потому, что приятно. Тебе самому приятно. Чтобы про тебя подумали, что ты добренький. Ну вот, я добренький. Мне было приятно доставить человеку удовольствие. А человека нет. И какого человека, мама, если бы ты знала!..
Он навалился на подоконник, высовываясь наружу, чтобы глотнуть еще не развеянной утренней прохлады.
Вера Никандровна, подождав, сказала:
– Если бы человек всегда рассчитывал, к каким последствиям может привести благородный поступок, хорошие побуждения были бы мертвы. Я помню твой рассказ о Дибиче. Если бы он стал рассуждать, он, может быть, пришел бы к выводу, что лучше отдать тебя под суд за пораженческую агитацию на фронте. А он не отдал.
Кирилл не ответил. Она еще помолчала, затем спросила:
– Как же встретила тебя мать Дибича? Ты ей помог чем-нибудь?
Кирилл вернулся к столу. Огорченная и нежная улыбка медленно появилась в его глазах.
– Что же ты спрашиваешь? Как встретила мать! Да ты сама-то кто, мама, а?
– Правда, - слегка потупилась Вера Никандровна, - все так понятно, к сожалению...
Они переговаривались редкими словами, когда к ним постучали. Дверь приоткрывалась неуверенно, точно младенческой рукой, и Вера Никандровна встала из-за стола, думая встретить в передней кого-нибудь из своих учеников. Но дверь вдруг решительно отворили.
– Вера Никандровна, вы?
– громко спросила Лиза, останавливая глаза на Кирилле, не в силах оторвать их от него, но движением всего тела показывая, что хочет подойти к Извековой.
Она была очень бледна, насильственно вежливая улыбка не оживляла, а мертвила ее еще больше и делала неловкой. Первые слова, к которым она, наверно, приготовлялась, прозвучали у нее почти звонко, как крик, но голос упал, едва она опять заговорила:
– Простите, что я так...
– Лиза?.. Елизавета Меркурьевна?
– прервала ее Вера Никандровна, тоже оборачивая взгляд на Кирилла.
Он поднялся, услышав это имя и только теперь поняв, кто эта женщина.
– ...что я так непрошено, - досказала Лиза, все продолжая глядеть на него.
Она глядела на него, как смотрят на человека, в котором увидели то, что ожидали, и который поражает именно тем, что - несмотря на долгую разлуку - остался совсем прежним и перемены не властны над ним. Не только в существе своем, заложенном во взгляде и незабываемых прямых чертах лица, Кирилл казался Лизе прежним, но также его наружная стать, с этим ремнем, в этой гимнастерке, повторялась в настоящем, как точное отражение былого.