Нобелевская премия
Шрифт:
– Идиот, – сказал я после того, как тягостное молчание продлилось достаточно долго.
Он вздрогнул, сжал губы, поднял трусливый взгляд и тихо сказал:
– Что толку от того, что ты меня обругаешь?
– Было полным идиотизмом с твоей стороны ехать прямиком в полицию после такого телефонного звонка. Было полным идиотизмом оставлять Кристину на секретаршу, которая понятия не имела, о чём идёт речь.
– Да, я не спорю. Это было идиотизмом. Теперь я и сам это знаю. Но видит Бог, я впервые в жизни столкнулся с такими людьми!
– Ах да, как это я забыл! Господин учёный. Стоящий слишком высоко над тёмными инстинктами и низкими побуждениями. – Я разжал
Он открыл было рот, но у него хватило ума не произнести ни звука.
Я подавил рвавшиеся наружу чувства и сказал себе, что теперь бессмысленно неистовствовать, этим я добьюсь лишь того, что войдёт охранник и прекратит свидание, и никто от этого не выиграет.
– Я говорил тебе, чтобы ты берёг Кристину, – объяснил я как можно спокойнее. Но, видимо, всё же не так спокойно, как мне хотелось. – Ведь я говорил тебе это, а?
Он кивнул.
– Да.
– И что я тебя убью, если с Кристиной что-нибудь случится, я тебе тоже говорил, так?
Он сглотнул.
– Гуннар, после аварии я ни капли в рот не брал, видит Бог…
– Ч-чёрт! – вскричал я и, опрокинув стул, изо всей силы ударил кулаком по бронированному стеклу, которое защищало от меня Ганса-Улофа. – Ты истребил мою семью! Ты губишь нас одного за другим, и не рассказывай мне после этого, что ты не виноват!
Я услышал за спиной низкий голос:
– Гуннар. Успокойся.
Я обернулся. Охранник. Вырос как из-под земли. Светловолосый, стройный, но медвежьей силы мужчина с тонко подбритой бородкой и скучающим презрением ко всем арестантам на лице, словно говорящем: «Я всего лишь делаю свою работу». Когда в начале свидания Ганс-Улоф попросил его оставить нас одних, он тут же вышел, чего не делал раньше ни один охранник – например, когда об этом просил кто-нибудь из моих адвокатов.
Я уставился на него невидящим взглядом. В глазах у меня было темно.
– Он погубил мою сестру… – услышал я собственный хрип, – а теперь… Сперва Ингу… а теперь…
Должно быть, я действительно был не в себе, если выдавал такое.
– Гуннар, – ответил охранник, – что бы там ни было, но если ты не будешь сдерживаться, мне придётся прекратить свидание. Так что попытайся дышать спокойно, подними стул и сядь на него.
Я успокоил дыхание, поднял стул и сел за привинченный к полу стол из крашеного железа.
– Мне остаться? – спросил охранник, обращаясь к Гансу-Улофу.
Тот отрицательно покачал головой.
– Спасибо, но это действительно очень интимный разговор.
– Как скажете, – ответил мой надзиратель и снова вышел за дверь со смотровым окошком.
Ганс-Улоф смотрел на свои руки, которые он сжимал так, будто испытывал суставы на прочность.
– Кристина не только твоя племянница, – выдавил он, – но и моя дочь.
Это звучало заученно, будто он не раз твердил эту фразу, когда ехал сюда. Но даже если бы это звучало искренне, я всё равно не поверил бы в его семейные чувства. У Ганса-Улофа ещё
Я ненавидел его. И у меня были все основания его ненавидеть. Он не только убил мою сестру, он её просто уничтожил. У Инги были такие планы на будущее, чудесные планы, но Ганс-Улоф Андерсон их перечеркнул.
Я так гордился ею, гордился тем, чего мы добились с ней вместе после того, как нам ценой неописуемых усилий удалось уйти от убожества нашего детства, и он всё разрушил.
Инга наверстала пропущенную школу и начала учиться в университете. Я добывал деньги нам на жизнь; по большей части не в согласии с законом, если признаться, но, в конце концов, ведь и закон для нас ничего не сделал, когда нам было плохо. Я кормил нас, оплачивал нашу квартирку на окраине Стокгольма и гордился моей старшей сестрой, которая каждый вечер до поздней ночи просиживала над книгами. Она хотела стать детским врачом и работать в клинике, а потом открыть и собственную практику. И казалось: ну, наконец-то, наконец-то мы прорвались, и теперь всё будет хорошо.
Потом они снова поймали меня. Я уже не был малолеткой и потому загремел в тюрьму на два с половиной года. И как раз в это время этот бесцветный, обрюзглый человек окрутил Ингу, обрюхатил и женился на ней, и прахом пошли все её планы, все нашипланы. Когда через два года меня отпустили на условное отбывание срока, у меня больше не было семьи.
От себя могу сказать, что только рождение Кристины спасло Ганса-Улофа от моей мести. Инга была так счастлива своей дочкой, что я не мог на неё злиться. И Кристина, походившая, к счастью, только на мать, а на отца ни капельки, околдовала и меня. Прошло какое-то время, и ради Кристины я, в конце концов, заключил перемирие с её отцом. Ради Кристины я старался разговаривать с ним спокойно и принял его как мужчину, которого моя сестра почему-то любила.
Я не подозревал, что он пьёт. Инга была счастлива, Кристина была счастлива, а Ганс-Улоф Андерсон пил. Я как раз снова был в тюрьме, когда это случилось. Ночь, зима, гололёд по всей Швеции, но Ганс-Улоф на каком-то празднике, куда они были приглашены, не смог устоять перед соблазнами бара. На обратном пути домой его машина врезалась в дерево. Инга погибла на месте, а сам он отделался несколькими ушибами.
Но, естественно, член Нобелевского собрания не был осуждён за вождение в пьяном виде. Сливки общества своих не выдадут. Один чрезмерно усердный полицейский, правда, взял пробу крови Ганса-Улофа, но результат анализа так и остался неизвестным. Судя по тому, что я слышал об этом процессе, судья ограничился мягким предупреждением.
На похороны Инги меня отпустили из тюрьмы. Если бы со мной не отправили двух охранников и если бы они не были такими сильными и такими быстрыми, я бы задушил Ганса-Улофа Андерсона прямо у могилы. А так я всего лишь потерял шанс на досрочное освобождение.
После этого Кристина ни разу не пришла навестить меня. Не знаю, чего уж ей там наговорил про меня отец, но могу себе представить.
С какой стороны ни посмотри, а этот блёклый, потеющий, грузный мужчина по другую сторону стекла отнял у меня семью. И вот он пришёл, чтобы сказать мне, что последняя из моих близких вскоре лишится жизни по его вине.