Ночные туманы
Шрифт:
— Хорошо, братцы! — потянул Сева веей грудью воздух юга и Черноморья.
— Что может быть лучше, мой дорогой? — подтвердил Васо. — Предлагаю план действий. Прежде всего пойдем взглянуть на свои катерки.
— Пошли!
Торпедные катера стояли в положенном месте, как большие заснувшие птицы. Стакан Стаканыч вперевалку шел к нам навстречу.
— Ба-а! Да никак наши?
Мы крепко обнялись.
Старик огорчился, что мы назначены на линкор. Но мы ему пообещали, что будем добиваться скорейшего перевода.
— А у нас все новый народ, — сообщил
Нет, этого мы не слыхали.
— Слухами земля полнится, — подмигнул боцман. — Может, и послужить на них нам придется. Может, и покомандуете ими. Доверят вам? Полагаю доверят. Ишь, какие вы выросли молодцы!
Мы побывали и у Вахрамеева в Политуправлении.
Он искренне нам обрадовался, усадил, расспросил и сказал, что пока нам не вредно послужить и на больших кораблях, а там, глядишь, и возможность представится…
— Да чего там скрывать от вас, хлопцы, строим новые катера! Вас-то я не забуду! — сказал он, прощаясь.
Но только через несколько лет мы были назначены командирами новых, только что отстроенных катеров.
Командовал отрядом Алексей Николаевич Алехин.
Я снова встретился с бывшим своим командиром. Он раздался в плечах, под кителем наслоилось брюшко, в густых волосах поблескивала частая седина, но по-прежнему он был подтянут и выглядел молодцом.
— Приветствую комсомольскую гвардию, — сказал он. — Убежден, что сработаемся. Народ вы, я знаю, боевой. С краснофлотцами, надеюсь, найдете общий язык?
Я помогу вам…
— Вот теперь, став командиром катера, я хорошо понял, что значит жить не для себя одного, — говорил Сева, придя домой после насыщенного, тяжелого дня. — У каждого свои радости и заботы. И у каждого что-нибудь случается с мамой или папой, с сестренкой или девчонкой, и он куксится, а я должен вдохнуть в него бодрость.
Люблю их, чертей полосатых! И хорошо знаю, что, будь они в чувствах раскисших, я смогу провалить операцию.
А мы не для себя в море выходим. Нужно, чтобы отряд был к боям подготовлен, чтобы флот поражений не знал.
А флот наш на том и стоит, чтобы люди могли жить спокойно.
Я иду из дому утречком. Город просыпается, и все тонет в легчайшей дымке; люди спешат на работу. И все они спали спокойно. В окно стоит выглянуть — увидишь, тебя берегут корабли… Ну, в лирику вдаваться не стану.
Как-то однажды Сева спросил:
— А что, если нам попытаться перешибить нормы?
Будем ходить втрое дальше!.. И в любую погоду. Выжмем из катеров, что возможно и что невозможно. Горючего возьмем с собой втрое больше. Докажем, что и штормы не преграда. Ведь если на нас нападут в штормовую погоду, мы, что, у пирсов ждать будем, пока на нас посыплются бомбы?
— Ну уж сразу и бомбы!
— А что? Это раньше бывало: «Иду на вы, объявляю войну». Нынче бабахнут без дипломатии… И из старых корыт наш Алехин выжимал сверхвозможное, продолжал
— А начальство?
— Что начальство?
— Транжирите, скажет, народные средства.
— Алехин с нами вполне солидарен. Вахрамеев поддержит. Не забыл же он, что был катерником!
И Сева первый вышел в шторм в море, хотя с кораблей и кричали: «Эй, держитесь за берег, утонете, чудаки!» Мы видели, как раскачивало на волнах его катер, знали, что за боковыми воротами команда промокнет с головы до ног, не спасут ни комбинезоны, ни шлемы.
Всеволод прокладывал путь в штормовое море, как летчик прокладывает путь в стратосферу. На пирс приходили сочувствующие:
— Зачем вы его отпустили? Как пить дать угробится Гущин.
Щемило сердце: вернется ли? не потерпит ли Сева аварии? Я себя спрашивал: а ты, ты вышел бы сегодня в море?
— Глядите, глядите-ка, возвращаются, и целехонькие! Ура-а!
Сева вернулся весь вымокший. Сдернул шлем:
— Ну что, братцы? Кто говорил, что не выдержим шторма? Плавучесть отличная, корпус выдержал, дай бог здоровья строителям, моторы прекрасные, люди — орлы.
Он рисковал очень многим: безупречной службой и катером. Но риск этот был благороден. Людям пришлось тяжело, особенно верхней команде. Мотористам тоже в духоте и жаре доставалось. А выдержали! Жадно расспрашивали мои краснофлотцы вернувшихся с моря товарищей. Молодость пора дерзких мечтаний. Разве не дерзость победить непогоду на таком крохотном корабле?
Алехин волновался не меньше нас. Но выслушал рапорт Севы со спокойным лицом.
— Я не сомневался, что вы, Гущин, выполните вами задуманное. Благодарю.
Вечером, сидя на койках в нашей комнатке в Карантине, мы допытывались:
— Признайся, тебе было страшно?
— Страшно, вы говорите? — переспросил Сева, болтая ногами в теплых носках — сапоги он снял, чтобы высушить. — Я внушил себе, что мой катер все выдержит. Моторы ревели так, что заглушали гул шторма. Я кричал им: «А вы молодцы!»
— Кому?
— Ну, конечно, моторам. И еще, братцы, порадовали меня мои полосатые черти. Им такое пришлось испытать в первый раз. Выстояли! А давно ли пахали землю, в школу ходили? Да я с ними и в огонь и в воду пойду!
Вслед за Севой и мы ходили все дальше, с большим запасом горючего, с большим запасом торпед.
Как-то я пошел в море в штормовую погоду. Казалось, что мой всегда послушный катер отбился от рук.
Меня бросало, ударяло. Изловчившись, я вцепился в штурвал, гладкий, скользкий. Катер то и дело накрывало холодной волной, я вымок, струи скользкой воды ползли под тельняшкой, и мне не хватало воздуха, сырого, холодного, липкого. Катер скакал с волны на волну, я ощущал удары всем телом. Люди были мокрые, измученные. Я представлял себе, что делается в моторных отсеках.