Обретенный май
Шрифт:
— Думаю, недели две назад или чуть меньше… Может быть, он и еще раз был, только я об этом не знаю. Врать не буду.
— И все-таки, как полагаете, кто мог ее навестить позавчера в такой поздний час?
— Не такой уж и поздний, — покачала головой Марья Васильевна. — Этот наш сосед своего Гарика всегда часов в девять выгуливает, все знают… А кто — сказать трудно, хотя я почти уверена, что кто-то с прежней работы.
— Почему вы в этом уверены?
— Если бы у Леночки были какие-нибудь приятельницы или подруги, я бы знала, — пояснила она. — Мы общались почти каждый день: и гуляли вместе, и на
— Почему именно архивное? — улыбнулась Аня.
— Потому что Леночка уже давно на пенсии, наверное, больше двух лет. Если бы там понадобилась ее консультация — давно бы приехали, а так…
Калинкина с уважением посмотрела на оказавшуюся рассудительной Марью Васильевну и кивнула головой:
— Возможно, вы правы… — Она поднялась с кресла. — Наверное, попозже с вами поговорит наш следователь из УВД, отдохните пока и постарайтесь успокоиться. А мне пора.
— Разве так вот сразу успокоишься, — старушка вздохнула и тоже встала со своего места. — Скажите, пожалуйста, если можно… Как… Как Леночку…
— Ее убили ударом молотка, судя по всему, сзади.
Марья Васильевна ахнула и опустилась обратно на стул, с которого только что встала.
— Извините, мне действительно пора, — пробормотала Аня. — У вас есть что-нибудь сердечное? Выпейте, пожалуйста… А еще лучше, полежите, я вам пришлю нашего доктора…
И, не слушая возражений старушки, Калинкина заспешила к двери.
22
Напряжение в доме Паниных, казалось, достигло своего апогея.
С тех пор как Нина Владимировна узнала тайну Элиного разрыва с отцом, невестка старательно избегала ее. Даже к ужину, за которым традиционно собирались все вместе, не выходила. Женя по-прежнему демонстративно не разговаривал с Машей, перебравшись ночевать в кабинет, а та словно и не замечала этого, сделавшись молчаливой, сосредоточенной и неизменно хмурой. Словом, ни в малейшей степени не походила на ту избалованную красотку, какой окружающие знали ее все эти годы.
Но особенно беспокоила Нину Владимировну Нюся. Генеральша, хорошо знавшая Нюсину преданность, не ожидала, что случившееся подействует на нее до такой степени. Она словно уменьшилась, даже двигалась медленнее, растеряв значительную часть своей расторопности. Черты ее грубо сработанного матушкой-природой лица как-то заострились, стянутые маской горечи, потух быстрый огонек в глазах, благодаря которому Нюся производила впечатление еще не старой женщины.
Как-то утром, после завтрака, Нина Владимировна не выдержала и, заявив, что посуду можно убрать и попозже, позвала домработницу с собой в сад — на прогулку, не слушая ее вялых возражений.
Так получилось, что в последние дни они ни разу по-настоящему не поговорили, не обсудили нелегкую ситуацию, сложившуюся в стенах особняка. Сейчас, медленно двигаясь рядом со своей притихшей подругой
— Дорогая, — генеральша искоса глянула на ее отчетливо заострившийся профиль. — Нюсечка… Скажи мне правду: у нас в доме произошло еще что-то дурное, о чем я не знаю?
— Господь с вами! — Нюся от неожиданности даже слегка вздрогнула и посмотрела на генеральшу с неподдельным удивлением. — Да разве ж я б… да от вас… от вас!..
— Не нервничай так, милая, я понимаю, что прежде ты вряд ли бы что-то от меня скрыла…
— Никогда в жизни! — Нюся взволнованно посмотрела на свою хозяйку. — Ни прежде, ни теперь!
— Ну хорошо, — в отличие от нее Нина Владимировна была спокойна. — Допустим… Но я же вижу, что тебя что-то мучает еще и помимо всей этой ужасной истории.
— Да неужто того, что случилось, мало, чтобы мучиться?! — в голосе домработницы прозвучала боль. — Ведь как все было хорошо, и мальчики ведь все-таки, если по правде, жили хорошо, а?..
Нина Владимировна кивнула:
— Можно и так сказать…
— А теперь что?! Женечка с Машей — каждый по своим углам, того и гляди разойдутся… Владимир Константинович нервный стал, грубить начал, хотя не водилось ведь за ним такое… И Эльвира Сергеевна не в себе совсем… Позавчерась, Что ли, слышала, как она Владимиру Константиновичу говорила, что теперь она с работы должна будет уволиться… Разве не из-за этой самой истории? Из-за нее, будь оно все неладно!..
— Вот ведь как плохо, что мы с тобой давно не разговаривали, — вздохнула Нина Владимировна. — Я б тебе сразу сказала, Эля если и уйдет из суда, то все это тут почти что ни при чем. И не на улицу же она уйдет? Работника с ее опытом никогда из системы вот так вот просто на улицу не выкинут… Пойдет на другую работу, на аналогичную должность. А возможно, и на лучшую. Так что…
— Ой, Ниночка Владимировна, вы ж не слышали, что они с Владимиром Константиновичем говорили, а я слышала… Эльвира Сергеевна как раз и говорила, что ей теперь в этой… как ее… в системе больше делать нечего… Я так поняла, что она из-за того, что в такую вот историю вляпалась, там теперь больше не нужна. А начальник ее — чистый подлец, он первый ей никуда устроиться не даст… Вот и жаль мне их всех до смерти!..
— И Машу тоже жаль? — генеральша испытующе глянула на свою собеседницу. — Ты ж годами твердила, что она Женечке не пара…
— Ну твердила, — легко согласилась Нюся. — И что с того, что твердила? А теперь вот жаль, ведь и Женечка переживает так, что и лица на нем нет! Да ведь между собой-то они хорошо жили. А уж как мы с вами к Маше относимся — дело десятое, разве не так?.. Да и она теперь здорово переменилась от этих всех бед…
— Ну наглости точно поубавилось, — задумчиво кивнула Нина Владимировна. — И все-таки, Нюсенька, я тебя прошу: перестань так рвать свое сердце! Уж ты-то понимаешь, что никто из нас не убийца, а значит, рано или поздно следователи разберутся, что к чему, и все эти дикие подозрения останутся в прошлом… Да, с Машей и Женей все сложнее, тут я с тобой согласна. Но неужели ты думаешь, что я не хочу счастья собственному сыну?..