Обручение на чертовом мосту
Шрифт:
Жюстина Пьеровна проронила смущенно:
– Скажите, пожалуйста, вы в самом деле актриса? Вам приходилось играть на театре?
– Да что вы, – смутилась Ирена. – Просто я очень люблю театр, не раз бывала на спектаклях в Александринском, а также во всевозможных частных и домашних театрах, да и сама участвовала в маленьких пьесках и водевилях.
У Жюстины Пьеровны сделалось несчастное выражение лица. Ирена поняла, что она опасается соперничества и, может быть, уже жалеет о том, что заменила глупую Саньку этой чрезмерно вострой особой. Как бы не нажаловалась Адольфу Иванычу на новую актрису, которая вмешивается не в свои дела! Ирена очень боялась, что
– Дура ты, Матрешка, – улучив минуту, когда никто не слышал, пробормотала Ирена. – Хочешь спектакль сорвать? А кому от этого будет лучше? Мне? Нет, не мне, а тебе и твоему сыну. Мало на вас немец злобствует? Помешаешь спектаклю – обоих плетьми засечет до смерти. И мое заступничество не поможет.
– Наши печали – не твои заботы, – люто огрызнулась Матреша. – Тебя никто и не просил заступаться.
– Ну, если бы речь о тебе одной шла, я бы и пальцем не шевельнула, – с не меньшей злостью огрызнулась Ирена. – Курю только жалко… Да и Емелю…
– А его с чего? – фыркнула Матреша, и ее желтые глаза внезапно позеленели.
«Ага! – мысленно кивнула Ирена точности своей догадки. – Ревность – чудище с зелеными глазами!»
– Да с того, что горевать станет. Любит же он тебя, неужели не видишь?
Глаза Матреши вдруг заплыли слезами.
– Неужели правда? А я думала… думала…
– Думала, я тебе соперница? – подсказала Ирена. – С ума сошла. Софокл мне как брат. Ведь он Игнатию был молочным братом, значит, и мне…
– А ты и впрямь была замужем за Игнашею? – недоверчиво проговорила Матреша. – А я думала, лгут люди. Емеля-то верит тебе, а другие…
– Эх, что мне те другие! – вздохнула Ирена. – Сама-то я про себя все знаю. Знаю, что влюбилась в Игнатия, венчалась с ним, счастливой быть мечтала, а попалась в западню. Игнатий умер, а я… а мне что делать?!
– Лиза, Настя! – прикрикнула Жюстина Пьеровна, которая называла актеров исключительно по именам их персонажей. – Перестаньте болтать, нужно репетировать.
Девушки быстро переглянулись – и завели привычную песню:
– Настя, Настя, беда! Завтра у нас обедают Берестовы, отец и сын. Мне только что рассказал об этом папенька.
– Берестовы?! Мать честная! Да ведь Алексей Иваныч узнает вас немедленно.
– Конечно! И вообрази, что он подумает, коли узнает в благовоспитанной барышне свою Акулину? Какое мнение он будет иметь о моем поведении и правилах, о моем благоразумии? Моя репутация будет навеки опорочена! Я паду в его глазах безвозвратно!
– Да вы не тужите, барышня! – воскликнула Матреша с таким сочувствием в голосе, что скучавший в сторонке Емеля вдруг встрепенулся
– Да что тут придумается? – уныло произнесла Ирена, с трудом удерживая улыбку. Все же приятно, когда у тебя становится на одного врага меньше!
– Вы можете сказаться больной, – улыбаясь в ответ, посоветовала Матреша.
– Ты ведь знаешь, что батюшка все болезни считает только причудами дамскими, он мне не позволит в комнате отсидеться. С него ведь станется и за косу меня к гостям вытащить. С другой стороны, мне бы очень хотелось видеть, какое впечатление произведет на Алексея свидание столь неожиданное… Ах, Настя, кажется, я придумала! Только мне для этого потребуется твоя помощь.
– Все, что велите, барышня! – от души сказала Матреша, и Жюстина Пьеровна захлопала в ладоши:
– Ну наконец-то все получилось как надо!
В первый же день на репетиции появился Адольф Иваныч в сопровождении Булыги и Нептуна. Бульдог немедленно принялся рваться на сцену и успокоился, только когда Ирена подошла и погладила его. Немец и староста со злобой наблюдали эту картину, но ничего не сказали. Точно так же молча Адольф Иваныч смотрел репетицию. Лицо его было непроницаемо, однако Булыга зевнул и жалостным голосом возопил:
– Адольф Иваныч, ой, батюшка, а не прикрыть ли тебе тияры эти? Как бы гости с тоски не померли! Говорят, говорят незнамо что, ходят, ходят по сцене незнамо зачем… Собрать бы гостей, а на сцену нашего Нептушу выпустить. Сигару ему в зубы да еще водки стакан… Во смеху было бы!
Жюстина Пьеровна схватилась за сердце. Адольф Иваныч переводил взгляд с актера на актера, как бы в раздумье, а не последовать ли, в самом деле, совету своего прихлебателя.
– Не моя воля, – наконец сказал он. – Господин Берсенев велел исполнить волю покойного дядюшки своего. Значит, спектакль должен состояться во что бы то ни стало. Но ты, Булыга, не сомневайся: если гости зевать начнут, мы в конце концов выпустим Нептуна с сигарою, чтоб их повеселить! Можем тоже прорепетировать, хоть сейчас! Сбегай-ка в кабинет графский за хорошей «гаваною»!
Ирена взглянула на несчастного пса, который, в свою очередь, взирал на нее умиленным взором, но при слове «сигара» насторожил уши, и сказала с самым высокомерным видом, на который была способна:
– Вы и так загубили собаку. От нее табачищем несет, словно от старого боцмана. Имейте в виду, господин управляющий: коли вы еще раз в моем присутствии осмелитесь подвергнуть бедного Нептуна этому изощренному издевательству, знайте: я на сцену больше шагу не сделаю. Можете меня хоть на месте убить, но – не сделаю.
Адольф Иваныч даже голову откинул от изумления! Булыга вытаращил глаза:
– Больно много воли взяла! Да как только эти ваши тияры отыграются, я на тебя самолично рогатки вздену!
– И правда спятила, – пробормотал Емеля, почти не размыкая губ. – Далась тебе эта псина!
Наверное, Софокл был прав. Наверное, надо было смолчать. Но Ирена уже довольно натерпелась от самодурства Адольфа Иваныча, чтобы не позволить себе хоть маленькое удовольствие: докучать ему беспрестанно своим собственным самодурством. Безрассудная отвага, которой отличались в опасные минуты все женщины ее рода, дурманила голову почище шампанского. За эти несколько мгновений, когда она могла унижать мерзкого управляющего, как хотела, она готова была и жизнью рискнуть. А потом… а потом придется положиться на волю Божью и на милость нового барина. Сказать правду, Ирена все еще надеялась на этого человека. Ну а нет…