Око Тимура
Шрифт:
– Двенадцатого числа месяца раби-ал-аввал пророк Мухаммед прибыл из Мекки в город Йасриб, прозываемый также Мединой, – терпеливо пояснял Халим. – А через шестнадцать лет благословенный халиф Омар повелел считать от того времени начало лет по лунному календарю – с первого года перехода Мухаммеда – Хиджры – с месяца мухаррам – по исчислению неверных – с лета шестьсот двадцать второго года. Лунный год не совпадает с солнечным, он короче, а прибавлять тринадцатый месяц или дни к месяцам халиф строго настрого запретил. Потому лунные месяцы в иной год могут приходиться на разное время. Запомни их названия: мухаррам, или «священный», – первый месяц, во время него запрещены все войны, следующий – осенний месяц сафар, что значит «желтый», затем два месяца раби – раби-ал-савал и раби ус-сани, потом зимний месяц джумад-ал-ула –
Раничев слушал, кивая, да мотал на ус. От жары разбили прямо на арбах шатры, кроме того, со степи, разгоняя волнами травы, налетал ветер, пусть теплый, но все же и это было неплохо.
– Жарко, – вытирая со лба пот, крутил головой Иван.
– Погоди, это еще не самая жара, – смеялся купец. – Вот после Улусу начнется…
– Знаю, – обреченно махал рукой Раничев.
Вообще, если б не жара да скука, переход проходил для него довольно неплохо, чего нельзя было сказать о рабах, в основном – молодых женщин и юношей – тем действительно приходилось туго. Каждая пара была привязана к длинному деревянному шесту, который тоже вполне можно было выгодно продать, на кого шестов не хватило, шли скопом, нанизанные на прочный аркан, словно бусины на веревку, шли, тупо уставившись в землю, еле слышно мычали заунывные песни – меряне, булгары, эрзя, русских попадалось меньше. Воды на всех не хватало, и полоняники, пошатываясь, облизывали потрескавшиеся губы. Слабые умирали. Их бросали тут же, в траве, на съедение степному зверью, словно акулы за кораблем, алчно рыщущему позади каравана. Раничев воспринимал это спокойно, привык уже к этому жестокому миру. Да и что он мог сейчас сделать для этих несчастных? Разве что попросить караван-баши сделать подлиннее привалы. Так купцы и без того делали все, что могли, – полон ведь был их имуществом, и если смерть одного-двух невольников в принципе мало что значила для такого богатого торговца, как Халим Ургенчи, то в отношении других купцов, победнее, дела обстояли иначе. Впрочем, не все пленные шли своим ходом – красивых девушек и мальчиков везли на арбах или на лошадях в больших плетеных корзинах. Это был выгодный товар для услады богатых. Искусные ремесленники тоже стоили дорого; правда, таких было мало.
Иногда вдалеке проносились вихрем неведомые всадники, алчно посматривающие на караван черными раскосыми глазами. Проносились и исчезали в степи, не решаясь напасть, – слишком уж много воинов было вокруг, да и нападение на купцов – страшное преступление, неизбежно карающееся смертью.
Посмотрев на всадников, Халим повернул лошадь назад.
– Не растягивайтесь! – подскочив к последним невольникам – юношам-мари, закричал он и, выхватив плеть, ударил несчастных по обнаженным плечам. Те прибавили шагу, и надсмотрщики, подгоняя, принялись тыкать их в спины тупыми концами копий.
– Быстрей, быстрей, – размахивал плетью Халим. – Идите быстрей, если не хотите стать добычей двуногих шакалов. Они сварят ваше мясо, а из кожи сделают ножны для сабель! А в Мавераннагре вам может и хорошо повезти, ежели попадете в приличный дом. Посмотрите дивные города, а со временем примете ислам, научитесь ремеслу, разбогатеете. Чем не жизнь? Все ж лучше, чем прозябать в ваших мерзких лесах, где живут одни иблисы и дэвы. Так поспешите же навстречу лучшей жизни!
Нельзя было сказать, что пламенная речь караванщика произвела на несчастных какое-то особое впечатление – то ли они ее совсем не слушали, то ли плохо поняли, то ли не верили. Скорее – последнее.
На ночь остановились у небольшого озера, еще не пересохшего, но уже неудержимо стремившегося к тому – берега были покрыты потрескавшейся от солнца глиной. В камышах крякали утки. Завидев людей, они поднялись в небо гомонящею тучей… Воины не упустили момент, выпустив меткие стрелы. Вечером, сидя у костров, лакомились дичиной. Хватило и невольникам, настолько много оказалось здесь уток.
Поев и совершив омовение, караванщики расстелили молитвенные коврики – совершить пятую за день молитву – салат ал-иша, – предписываемую Кораном с наступлением
Закланялись, запели заунывно слова…
Раничев тоже помолился про себя Господу – на удачу, чтоб все было хорошо с Евдоксей, а уж сам-то он как-нибудь выберется из любой ситуации. По крайней мере, хотелось бы в это верить. Интересно, зачем он понадобился эмиру? Снова шпионить? Так разгромленная Орда и так полностью подконтрольна ставленникам Тимура – Тимур-Кутлугу и Едигею. Снова пошлет в Литву? Так для этого вовсе не обязательно было тащить его, Ивана, в этакую далищу и тем более похищать Евдоксю. Тогда зачем? Что, больше других людей нет? Странно все это, странно… Хотя, может, оно и к лучшему? Ведь именно в Мавераннагре можно было бы попытаться узнать тайну перстня, висевшего у Ивана на шее. Один, такой же, а может и этот, был у погибшего Абу Ахмета, и когда они соединились вместе, да-да, именно в этот момент, Раничев хорошо помнил, время оказалось пронзенным, и вместо дымящихся развалин Кафы перед глазами Ивана вдруг возникло шоссе с мчащимися грузовиками. Да-а, жаль, что Абу Ахмет ничего не успел рассказать, но тут уж ничего не поделаешь. Он ведь, кажется, был из Ургенча, этот Абу Ахмет? Ну да, земляк Салима и такой же яростный враг Тамерлана. Примерно десять лет назад, по приказу Тимура, мятежный Ургенч был сожжен дотла, а на его месте засеян ячмень. Правда, прошло время – и вновь отстроился город… или это уже совсем новый город? Скорее всего, и вряд ли стоит искать там ювелирную мастерскую, в которой когда-то изготовили перстень. А может, он и вообще привезен откуда-нибудь из дальних стран? Всякое бывает… Нужно искать, по возможности поговорить с людьми, ведь в Самарканде много ургенчцев. Да вот хоть тот же Халил. Ургенчи! Значит – из Ургенча. Подождать, пока закончит молиться и выспросить…
– Ла илаха илла Ллаху ва Мухаммадун расулу Ллахи-и-и…
Заканчивая намаз, заунывно вскричали караванщики и, поклонившись, свернули молитвенные коврики.
– Ювелиры? – Купец усмехнулся. – Да, когда-то в Ургенче было немало искусных ремесленников. И многие из них живы – при дворе великого эмира. А ты что, хочешь заказать своей невесте подарок? Хорошее дело. Могу посоветовать одного старика с золотыми руками. Зовут его Махмуд Ак-Куяк. Он из Ургенча, а ныне живет в махалле на улице Златников, что начинается сразу от Шахи-Зинда.
– Махмуд Ак-Куяк, – шепотом повторил Раничев. – Махалля у Шахи-Зинда.
Ночью он уже засыпал в небольшом шатре, подложив под себя кошму, как вдруг услыхал чьи-то легкие шаги совсем рядом. Кто-то остановился у самого шатра, нагнулся… Вот когда Иван пожалел, что безоружен – нож отобрали еще люди Аксена. Быстро откатившись в сторону, он вытянул вперед руки и, когда неведомый гость, откинув полог, просунул в шатер голову, резко схватил его за шею и, бросив на кошму, прижал коленом.
– Пощади! – неожиданно тоненьким голоском пискнул ночной тать.
Раничев раздул светильник – девка! Раскосая степная красавица либо из полона, либо прихваченная в дальний путь изначально. Синие шальвары, длинная полупрозрачная рубашка из тонкого шелка, короткий атласный жилет, украшенный серебристыми пуговицами, на шее медное – или золотое? – монисто. Заплетенные в несколько косичек волосы девушки падали на плечи и грудь, нижнюю часть лица прикрывал полупрозрачный шарф, искусно вышитый золотом.
Пожав плечами, Иван отпустил деву.
– Меня прислали развлечь тебя, господин, – отдышавшись, улыбнулась та, снимая с лица шарф. Темные, удлиненные к вискам глаза в обрамлении длинных ресниц, круглые нарумяненные щеки, пухлые губы, чувственный нос, быть может, несколько плоский, но все же ничуть не портивший девушку, а наоборот, смотревшийся вполне даже неплохо. Красивая…
– Кто прислал? – спросил Раничев, хотя и без того уже догадывался – кто.
– Мой повелитель – торговец Халим Ургенчи, – улыбнулась дева.
Иван усмехнулся:
– Вообще-то я спать собирался, чего меня развлекать?
– Не гони меня, господин, – испуганно прошептала ночная гостья. – Хозяин велит высечь меня, если узнает.
– Ну хорошо, хорошо, хочешь, так спи рядом, места хватит. Как звать-то тебя?
– Айгуль.
– Айгуль… Красивое имя. Откуда ты?
– Из дальних степей. Когда-то я жила в Сарае… – Девчонка вздохнула.