Осада
Шрифт:
– Собирай манатки и катись отсюда на всех парах. Чтоб духу твоего не было. Все, свободен. Прибудешь, отзвонись, что все нормально, а то ведь по дороге живые мертвецы бродят, не забывай. Да и где ты остановишься, опять у знакомого? Потому как место в отеле я тебе забронировать уже не могу.
– Понимаю. Попробую уломать как-нибудь.
– Деньги… да в бухгалтерии я провел тебя вчерашним днем, так что получи и распишись, – Илья Ефимович достал из кармана перевязанные резинкой пятидесятирублевые банкноты и вручил Валентину. – И давай, давай, двигайся.
Поблагодарив главреда, Тихоновецкий пулей вылетел из редакции. Прикинув, что
– Нужно немного гламура, – объяснил Валентин. – У тебя тачка прокачана здорово, с картинками, а я на освящение храма Ктулху еду.
– Вот блин, – донеслось в ответ, – слюной захлебнешься, пока тебя дослушаешь. Я давно мечтал туда попасть, сам знаешь, как Лавкрафта уважаю. Подфартило, смотри, не облажайся. Ты когда будешь?
– Уже через час. Только перекушу.
– Перекусывай, что угодно, но только поторопись. Мне ребенку сказку читать на ночь. С выражением, иначе не уснет.
Через десять минут он приехал к знакомому, сменил машину. «Хонда» шла ходко, легко. Выехав на Угличскую улицу, он свернул на проспект Толбухина, в это время суток уже освободившийся от пробок. У площади Свободы, он остановился в кафе, перекусить. Разговоров только и было о живых мертвецах. Телевизор не выключался. Народ пристально смотрел Первый канал, шептался и косился по сторонам. Наверное, из-за этого на улицах и было так мало народа. Вот только в магазин спорттоваров выстраивались очереди.
Валентин взглянул на часы. Максимум к одиннадцати, даже если будет еле ползти, он успеет добраться до своего московского приятеля, Лени Опермана, у коего обычно и останавливался во время своих московских вояжей. «На ночь ты мне не помешаешь, – сказал он бодро. – Я сегодня работаю в темное время суток». Тихоновецкий отнесся к этому как к многозначительной шутке, они поболтали еще немного, приятель перед выходом пообещал оставить ключи у соседки.
Пробыв недолго в кафе, – часть проглотил на месте, часть взял с собой, – он продолжил путь. И неожиданно остановился у поворота на улицу Салтыкова-Щедрина. Странное движение привлекло натренированный глаз. Припарковавшись, он увидел группу из семи-восьми человек, дружно топающих по безлюдной улице в направлении того самого злосчастного двенадцатого отделения. Именно топающих – столь нескладно, как только выучившиеся ходить дети, они передвигались по проезжей части, перегородив всю встречную полосу. Освещение на улице было слабым, странная группа скрылась в темноте. Тихоновецкий, недолго думая, развернулся через две сплошные и проехал за ними.
Группа успела разрастись до дюжины человек. Все они, сплошь мужчины в потрепанных одеяниях, изрядно пошатываясь, доплелись до входа в отделение и вошли внутрь, действуя словно единый, правда, очень расшатанный механизм. Тихоновецкий припарковался невдалеке. Благо, время пока позволяло. По сообщениям из Интернета, из рассказов собратьев по перу, успевших опросить свидетелей, он мог составить дальнейшую картину происходящего. Но слухи одно, а виденное своими глазами, совершенно другое. Валентин решил дождаться, когда все и начнется. А потому заготовил телефон, и стерев все лишнее на карте памяти, снял вход группы живых мертвецов в здание РОВД. И теперь ждал их возвращения.
Его размышления прервал пистолетный выстрел, какой-то бесконтрольный неясный
Вот машина, что свернула было на улицу Салтыкова-Щедрина, спешно вырулила обратно и помчалась дальше по магистрали. Редкие прохожие, двигавшиеся по проспекту Толбухина, лишь ускоряли шаг, не поднимая головы, спешили по своим делам дальше. За все это время по улице никто не решался проехать или пройти. Милиция так же не подъезжала – Тихоновецкий не мог понять, что же происходит, не может быть, чтобы никто не пошел на помощь, чтобы никто не вызвал эту самую помощь.
Три четверти часа минуло, он не поверил, пока не взглянул на часы дважды. Ни одного патруля. А мертвые уже стали выходить из отделения. Всей знакомой группой, к которой только прибавилось еще несколько милиционеров в форме и штатском. Сойдя с крыльца, толпа неожиданно рассеялась. Часть разошлась по дворам, часть двинулась дальше по улице, а остальные, в том числе милиционеры, пошли к проспекту Толбухина. Один остановился и, недолго думая, приблизился.
Тихоновецкий поднял стекла и заблокировал двери. Мертвец в милицейской форме подошел к машине, Валентин не выдержал. Всхлипнув, сдал назад, одной рукой все еще продолжая снимать. Только потом схватился за руль, когда колеса стали тереться о тротуар. И закричав, бросил машину вперед. «Хонда» ударила мертвеца точно по бедрам, он сломался, перелетел через капот и рухнул наземь. Тихоновецкий немедленно сдал назад, сотрясаясь вместе с машиной, когда тело лежавшего оказалось под колесами. Затем вперед. И еще раз назад. И еще раз вперед.
И только когда «Хонда» стукнулась о тротуар прямо перед распахнутой настежь дверью РОВД, Тихоновецкий остановился. Тяжело дыша, сквозь пелену, затуманившую глаза и разум, старался рассмотреть, что же происходит позади него, старался увидеть распростертое на тротуаре тело, которое он так старательно давил последние пару минут. Мертвец не шевелился. Он боялся выйти из машины, чтобы проверить. Боялся других мертвецов, могущих подойти в любую минуту, затаившихся где-то и только ждущих этого мгновения, чтобы отомстить за гибель.
Прошло минут десять. Милиция все не появлялась. Мертвецы тоже. Тихоновецкий понемногу успокоился. Сообразил, что ему бы не помешало оружие. В отделении ведь шел бой, значит, сейфы вскрыты. Он тут же рванулся наружу и с минуту не мог понять, почему не открывается дверь. И только затем отключил блокировку.
Стас. Это вторая мысль, пришедшая ему в голову, когда он уже выбрался наружу, взяв с собою мобильник. И вошел в отделение на плохо гнущихся ногах.
Прошествовал мимо пустой кабинки дежурного, оглядываясь по сторонам. В отделении все было разгромлено, раскурочено, словно не тихие мертвецы пришли, а банда отморозков. Кругом валялась бумага, разбитые доски, стулья, столы, упавшие стеллажи. Пистолет.