Остров Тасмир
Шрифт:
Осталось человек пять казаков и урядник с винтовками за плечами.
— Вверх! — крикнул отец Успенскому. Аппарат пролетел над головами оторопевших казаков, перелетел реку и стал снова взмывать. Отец взял бинокль и осмотрел окрестности. Наших плотов нигде не было. Зная, что виденная им экспедиция, составленная, очевидно, из отряда казаков и туземцев, могла быть выслана только с Бреховских островов, где были пароходные пристани, он направил туда «Борьбу».
Но и у Бреховских островов самый тщательный осмотр не обнаружил плотов. «Борьба» пролетела немного
— Они успели уехать раньше приезда этой экспедиции, — сказал отцу Успенский, — давайте отвлечем внимание казаков.
Они вернулись назад и, описав несколько кругов над казаками, снизились у них на виду и приземлились. Им был отлично виден казачий отряд, который также видел стоявшую на земле «Борьбу».
В таком положении они находились часа два. Казаки постепенно смелели и стали приближаться к аппарату. Когда расстояние уменьшилось до ружейного выстрела, «Борьба» снялась, сделала круг и опять опустилась на землю, еще дальше.
Повторилась та же самая история. К аппарату постепенно привыкали, а любопытство разгоралось. Продолжая такую игру в заманивание, отец и Успенский продержали весь отряд около себя в течение шести часов. Потом казаки повернули к берегу, намереваясь сесть в лодки, но теперь им нужно было часа полтора итти до места стоянки их лодок.
Успенский решил еще задержать их. Аппарат взмыл в воздух и стал описывать круги, очень медленно удаляясь к северу. Эти воздушные маневры удержали казачий отряд еще на полчаса, пока аппарат не исчез в пространстве.
Спустя час «Борьба» снова вернулась к Гольчихе, желая узнать о дальнейших намерениях экспедиции, и не нашла уже никого. Пролетев вдоль реки, отец и Успенский понеслись потом над Енисеем; отсюда они увидели в бинокль, что лодки с казаками направились вверх по течению, к Бреховским островам.
Установив это, они стрелой полетели вниз по течению Енисея и догнали нас уже за островом Диксона, недалеко от устья реки Пясина.
Это происшествие ясно говорило, что слухи и болтовня в тундре о делах «Крылатой фаланги» дошли до ушей начальства, и только случай помог нам ускользнуть от неминуемой западни.
— Комары, — шутил по этому поводу Орлов, — спасли нас, как гуси древний Рим. Нам непременно нужно установить особый праздник — праздник комара!
На этом я кончаю отступление от рассказа и перехожу к дальнейшему нашему плаванию.
XVIII
После встречи нашей флотилии с «Борьбой» все как бы изменилось вокруг. Я радостно ощущал, как бодрость и уверенность звучали в голосе у меня и у других.
Только теперь я заметил все опьянение жизни, которая мощно развертывалась среди льдов и снегов. Земля оттаивала и сбрасывала, где могла, свой снежный наряд. Всюду на проталинках зеленели мхи, выпирали травы и распустилась уже крошечная, полярная ива.
Изредка показывались тюлени и моржи. На некоторых льдинах и островках они лежали группами, грелись и нежились на солнце, а в воздухе тучами носились птицы, и привычное ухо различало крики чаек,
Все эти крылатые гости летали, плавали или тесно облепляли скалы и пловучие льды. Все кипело жизнью, все было пронизано сияющим светом, и грудь жадно впивала чистый кристальный воздух.
Мне было радостно и весело, но целиком мои настроения разделяла только Вера, выросшая, как и я, среди этой природы. Старшие, наоборот, уходили в какую-то мечтательную дымку и вели грустные разговоры. Они вспоминали весны своей далекой родины, и когда Анна Ивановна низким грудным голосом пропела: «Реве та стогне Днипр широкий…», долго сидели неподвижно, словно созерцая что-то милое и невозвратное.
Первый пришел в себя Лазарев. Он энергично тряхнул головой и сказал:
— Довольно, товарищи! У нас нет прошлого, нет и родины, а наше настоящее — борьба за лучшее будущее во всем мире.
Все снова принялись за работу, но под внешней сдержанностью я видел у всех ту же тоску. Это было опять то, что все время стояло гранью межу нами и старшими, усиливая и углубляя ту трещину, которая обозначилась еще в «Крылатой фаланге».
Так переживали и чувствовали мы в эти часы, а между тем гребные винты, неустанно вспенивая воду, двигали нас вперед, и прибрежная полоса океана заметно суживалась. Сверкающая стена сплошных льдов все ближе и ближе надвигалась с севера.
— Здесь поворот к Тасмиру! — наконец крикнул Рукавицын, следивший за картой.
Он повернул выключатель, и винты замерли неподвижно. Мы стали ждать «Борьбу», а пока напоили оленей, собак и обитателей птичьей клетки, потом выдали всем корм и пообедали сами.
Прошло еще часа два в полном бездействии. Я упорно рассматривал медленно плывущую мимо нас ледяную стену и недоумевал, где же те коридоры, которые так отчетливо было видно с высоты полета «Борьбы».
Льдины и ледяные горы громоздились друг на друга сплошной массой, и только местами в этой стене льдов мелькали глубокие заливы, но опять-таки упиравшиеся, в непроходимую сплошную массу льда.
Мной стало овладевать беспокойство, а мои спутники, совсем не видевшие ледяных коридоров сверху, были в полном недоумении.
— Где же эти коридоры? — воскликнул Лазарев, тщательно осматривая льды и заливы в зрительную трубу.
— Может быть, мы ошиблись, — заметил Рукавицын, — и остановились раньше, чем доехали до них?
Они обратились ко мне, как неоднократно летавшему здесь, но и я ничего не мог разъяснить, и мы все вместе стали снова изучать карту и место нашей остановки.
Целый час прошел за этой работой, уверившей нас в том, что мы остановились там, где нужно. Но все-таки мы не могли обнаружить даже и признаков коридоров, которые были нанесены на вспомогательной карте с соответствующими объяснениями отца.
Тревога наша возрастала.
— А вдруг коридоры сомкнулись?'—сказал я неуверенно, чувствуя, что бледнею.
Никто мне не ответил, но по потемневшим лицам я понял, что мои спутники близки к моим мыслям. Мы молчали и напряженно вглядывались в ледяную стену.