Пакт, изменивший ход истории
Шрифт:
Представляется, пишут К. Эндрю и О. Гордиевский, соавторы книги по истории КГБ, что тайные переговоры, проложившие путь к советско-германскому пакту 1939 г., «направлялись скорее по каналам НКВД, а не дипломатии»{848}. И не по каналам внешней разведки, о чем можно судить по воспоминаниям П.А. Судоплатова, курировавшего с марта 1939 г. немецкое направление советской разведки. Он пишет, что был «удивлен», узнав о прибытии в Москву И. Риббентропа для подписания пакта всего за несколько часов до этого события (как не знал он ничего и о секретном протоколе){849}. Видно, даже вездесущая советская разведка не была в курсе сталинских тайн. В личной беседе со мной
А.Н. Яковлев сообщил,
Нельзя обойти вниманием статью Г.А. Назарова «А встреча все-таки состоялась!», в которой приводится «переписка» Сталина с германским послом Ф.-В. Шуленбургом о подготовке встречи с Гитлером. В том же месте и в то же число, что и в документе ФБР.
Вот эта «переписка»:
Послу Германии в СССР графу Вернеру фон дер Шуленбургу.
Исх. № 960 от 3 сентября 1939 г.
Я принципиально согласен встретиться с господином Адольфом Гитлером. Неизменно буду рад этой встрече. Организацию встречи я поручил своему наркому внутренних дел тов. Берии.
О том, что германский посол уведомил Берлин о согласии Сталина встретиться с Гитлером якобы свидетельствует запись на копии письма: в 17 ч. 10 мин. по моек, времени 9 сентября 1939 г. звонил 2-й секретарь посольства Германии в СССР и просил передать тов. Молотову, что господин Адольф Гитлер послание тов. Сталина получил.
Затем якобы последовало новое письмо:
Послу Германии в СССР графу Вернеру фон дер Шуленбургу.
Исх. № 1001 от 20 сентября 1939 г.
Сообщите рейхсканцлеру Германии Адольфу Гитлеру, что я готов буду встретиться с ним лично 17, 18 и 19 ноября 1939 г. во Львове. Полагал бы прибыть специальным поездом и провести встречу в моем вагоне.
Будто бы сохранилась на копии документа запись сотрудника НКВД, который держал связь с посольством Германии и записывал ответ посла: не ноябрь, лучше октябрь, т.к. у господина Адольфа Гитлера свободная неделя может быть в октябре, числа можно оставить прежние. Прошу передать тов. Молотову. 26 сентября 1939 г.
Эта дата ответа посла Шуленбурга связывается автором статьи с приездом в Москву на следующий день И. Риббентропа, с которым был подписан 28 сентября Договор о дружбе и границе между Германией и СССР.
Было якобы и третье письмо Сталина германскому послу:
Послу Германии в СССР графу Вернеру фон дер Шуленбургу
Исх. № 1037 от 11 октября 1939 г.
Прошу Вас окончательно считать временем встречи 17, 18 и 19 октября 1939 г., а не 17–19 ноября, как планировалось ранее. Мой поезд прибудет к месту встречи в 15 ч. 30. мин. 17 октября 1939 г. Органами НКВД предприняты все меры для безопасности планируемого мероприятия.
По мнению автора статьи, окончательные детали личной встречи Сталина и Гитлера могли быть обговорены с советской стороной в ходе визита И. Риббентропа в Москву 27–28 сентября 1939 г.
Понятно, я не мог оставить без внимания статью Г.А. Назарова. Редактор развлекательного журнала «Чудеса и приключения», в котором была опубликована его статья, на мой запрос по телефону ответил, что редакция журнала не проверяет достоверность сведений своих авторов. Мало что дал и длительный телефонный разговор с самим Назаровым. Переписку
Тогда я обратился в Президентский архив, предоставив ксерокопию статьи Г.А. Назарова с просьбой подтвердить или опровергнуть приводимые в ней сведения. Был получен официальный ответ об отсутствии в архиве каких-либо материалов о переписке Сталина с Ф. Шуленбургом (равно как и подтверждения приводимого в статье Назарова соглашения НКВД с Гестапо). В беседе со мной работник Президентского архива, отвечающий за его работу, заявил, что вообще Назаров в их архиве не работал.
Теперь обратимся к той части документа ФБР, где говорится, что на тайной встрече Сталин и Гитлер подписали военное соглашение взамен исчерпавшего себя пакта о ненападении.
Да, если рассматривать советско-германский пакт о ненападении под углом его ближайшей и непосредственной цели, конкретизированной в дополнительном секретном протоколе — «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе»{850}, то в сугубо практическом плане он исчерпал себя. Намерение сторон окончательно решить судьбу Польши «в порядке дружественного обоюдного согласия» было реализовано договором «О дружбе и границе», подписанном 28 сентября 1939 г.{851} Два советско-германских договора от августа-сентября 1939 г., заключенные с интервалом в один месяц, имели общую прагматическую цель — урегулирование двусторонних отношений посредством территориального размежевания в Восточной Европе.
Оставался, однако, нерешенным не менее важный вопрос — об отношении к продолжающейся войне в западной Европе, вопрос, выходивший за рамки обоих договоров. Эту проблему стороны попытались решить во время приезда в Москву И. Риббентропа принятием совместного заявления от 28 сентября 1939 г., в котором призвали Англию и Францию примириться с тем, что СССР и Германия «окончательно урегулировали» вопросы, связанные с Польшей, и согласиться на заключение мира. В случае продолжения войны они решили консультироваться друг с другом «о необходимых мерах»{852}. И. Риббентроп перед отлетом из Москвы (после подписания второго советско-германского договора) уточнил, что в случае отказа Англии и Франции прекратить войну «Германия и СССР будут знать, как ответить на это»{853}. Не означает ли это некую, пусть предварительную, договоренность сторон о характере их ответа?
Выпущенное в Москве заявление воспринималось современниками как заявка на дальнейшее сближение СССР с Германией в противовес Англии и Франции. В день опубликования совместного советско-германского заявления американский корреспондент в Берлине У Ширер записал в своем дневнике, что это «может означать, что Россия вступает в войну на стороне Германии»{854}. Почти тут же газета «Правда», сообщая об откликах иностранной печати на итоги московских переговоров, выделила мнение ведущей немецкой газеты «Фелькишер беобахтер», которая писала: пусть народы Франции и Англии теперь решат, хотят ли они мира или войны{855}. Однако Англия и Франция сразу отвергли продиктованные им советско-германские условия мира. Какой же реакции можно было ожидать от Москвы и Берлина? Не в виде ли еще одного советско-германского соглашения, на этот раз, что было бы вполне в духе складывавшейся ситуации, уже военного характера? Что имел в виду Сталин, когда заявил И. Риббентропу на переговорах в Кремле, что если «Германия попадет в тяжелое положение, то она может быть уверена, что советский народ придет Германии на помощь и не допустит, чтобы Германию задушили… чтобы Германию повергли на землю»?{856}