Переписка 1826-1837
Шрифт:
Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или не смешной, но русской чисто анекдот. Рука дрожит написать тем временем комедию. Еслиж сего не случится, то у меня пропадет даром время, и я не знаю, что делать тогда с моими обстоятельства[ми]. Я, кроме моего скверного жалованья университетского 600 с[е]р[ебряных][?] рублей, никаких не имею теперь мест. Сделайте милость, дайте сюжет, духом будет комедия из пяти актов, и клянусь будет смешнее чорта. Ради бога. Ум и желудок мой оба голодают. И пришлите Женитьбу. Обнимаю вас и целую и желаю обнять скорее лично.
Ваш Гоголь.
Мои ни Арабески, ни Миргород не идут совершенно. Чорт их знает, что это значит. Книгопродавцы такой народ, которых без всякой совести можно повесить на первом дереве.
Monsieur,
Après avoir lu Votre excellent ouvrage, История Пугачевского бунта, mes occupations jusqu’alors si vagues et si confuses, prirent une teinte tout-à-fait décisive, et mon goût pour l’histoire se prononça définitivement; l’époque que Vous avez choisie et que Vous avez traitée avec une supériorité si remarquable, m’intéressa si vivement, que je me suis mis à l’étudier; et l’Archive de la Commission du contentieux des frontières, comme l’a nommée A. Humboldt, m’avança les premiers matériaux: je me mis à faire des extraits de tout ce que je trouvai d’intéressant dans cette archive, et après 8 mois de travail assidu, sur 12 gros in-folio je finis par avoir un canevas du contenu, comprenant l’histoire de Pougatscheff depuis sa fuite de Cazan jusqu’à la bataille de Tatischtschewo; cet extrait, j’ose le dire, a cela d’intéressant, qu’il offre toutes les particularités de cette époque si bizarre et si sanglante! Après avoir fini Pougatscheff, j’eus envie de recommencer mes travaux, et j’explorai encore 5 in-folio’s, d’écriture très peu lisible, contenants la fuite des Kalmouk’s.
Les Oukaz’s de Pougatscheff, quantité des récits (показания) naifs, qui peignent parfaitement les moeurs du temps et du pays, la correspondance du Gouvernement russe [la] avec la Chine, me font estimer assez mes travaux pour croire, qu’ils ne seraient pas hors de tout interêt pour Vous et qu’en Vous les offrant, je gagnerai Votre reconnaissance et quelque peu d’estime — ce qui ferait ma gloire. Cependant des circonstances fâcheuses m’obligent d’attacher à cette offre un intérêt pécuniaire; il me manque 500 Roub.: tirez-moi d’affaire si cela vous est possible, et c’est en doublant d’efforts que je tâcherai de Vous témoigner ma reconnaissance.
Je reste donc dans l’agréable attente d’une prompte réponse, et c’est avec le plus profond respect et la plus haute estime que je me dis à jamais
Monsieur, Votre très dévoué serviteur Constantin Buch.
9 Octobre 1835. Orenbourg.
Mon adresse,
1264
Милостивый государь.
После прочтения Вашего прекрасного труда [„История Пугачевского бунта“] мои занятия, до того очень смутные и беспорядочные, приняли совершенно определенное направление, и мое влечение к истории проявилось окончательно; эпоха, вами избранная и разработанная с таким замечательным мастерством, заинтересовала меня столь живо, что я взялся за ее изучение; и Архив комиссии пограничных споров, как ее назвал А. Гумбольдт, дал мне первые материалы: я начал делать выписки из всего, что мне показалось любопытным в этом архиве, и после 8 месяцев усидчивой работы над 12-ю толстыми фолиантами я в конце концов получил эскиз их содержания, обнимающий историю Пугачева от его бегства из-под Казани до сражения под Татищевой; выписки эти, смею сказать, интересны тем, что представляют все особенности этой эпохи, столь странной и кровавой! Закончив Пугачева, я возымел желание возобновить свои труды и изучил еще 5 фолиантов, писанных очень неразборчивым почерком и содержащих бегство калмыков.
Указы Пугачева, множество простодушных рассказов („показаний“), отлично рисующих нравы того времени и страны, переписка русского правительства с Китаем — всё это заставляет меня настолько ценить мои труды, чтобы думать, что они не лишены всякого интереса для Вас и что, предлагая их вам, я заслужу Вашу признательность и некоторое уважение, чем и буду гордиться. Однако печальные обстоятельства вынуждают меня соединить с этим предложением денежный интерес; мне недостает 500 руб.: выручите меня из беды, если имеете к тому возможность, и, удвоив свои усилия, я постараюсь доказать Вам мою благодарность.
Итак, остаюсь в приятном ожидании скорого ответа и с глубочайшим почтением и величайшим уважением пребываю навсегда, милостивый государь, Ваш преданнейший слуга
Константин Бух.
9 октября 1835. Оренбург.
Мой адрес […]
Очень обрадовался я, получив от тебя письмо (дельное по твоему обычаю). Постараюсь отвечать по пунктам и обстоятельно: ты получил Путешествие от ценсуры; но что решил комитет на мое всеуниженное прошение? Ужели залягает меня осленок Никитенко, и забодает бык Дундук? Впрочем они от меня так легко не отделаются. Спасибо, великое спасибо Гоголю за его Коляску, в ней альманак далеко может уехать; но мое мнение: даром Коляски не брать; а установить ей цену; Гоголю нужны деньги. Ты требуешь имени для альманака: назовем его Арион или Орион; я люблю имена, не имеющие смысла; шуточкам привязаться не к чему. Лангера заставь также нарисовать виньетку без смысла. Были бы цветочки, да лиры, да чаши, да плющ, как на квартере Алекс.[андра] Ив.[ановича] в комедии Гоголя. Это будет очень натурально. В ноябре я бы рад явиться к Вам; тем более, что такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, через пень колоду валю. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен. Ты дурно делаешь, что становишься нерешителен. Я всегда находил, что всё тобою придуманное мне удавалось. Начнем альманак с Путешествия, присылай мне корректуру, а я перешлю тебе стихов. Кто будет наш ценсор? Радуюсь, что Сенковский промышляет именем Белкина; но нельзя ль [1265] (разумеется из-за угла и тихонько, на пример в М.[осковском] Набл.[юдателе]) объявить, что настоящий Белкин умер и не принимает
1265
ль вписано.
Адрес: Его высокоблагородию м. г. Петру Александровичу Плетневу В С. Петербург у Обухова мосту в доме г-жи Сухоревой башни.
Милостивый государь, граф Егор Францович,
Возвратясь из деревни, узнал я, что Ваше сиятельство изволили извещать меня о высочайшем соизволении государя на покорнейшую просьбу, Вам принесенную мною. Приношу Вашему сиятельству искреннюю, глубокую мою благодарность за снисходительное внимание, коим удостоили Вы меня посреди Ваших трудов, и за благосклонное ходатайство, коему обязан я успехом моего дела.
С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть
милостивый государь Вашего сиятельства покорнейшим слугою. Александр Пушкин.
23 окт С. Петербург
Обращаюсь к В.[ашему] с.[иятельству] с жалобой и покорнейшею просьбою.
По случаю затруднения ценсуры [в пропуске] издания одного из моих стихотворений принужден я был во время Ваш.[его] отсут.[ствия] обратиться в Ценсурн.[ый] комитет с просьбой о разрешении встретив.[шегося] недоразумения. Но Комитет не удостоил просьбу мою ответом. Не знаю, чем мог я заслу[жить] таковое небрежение — но ни один из русск.[их] писателей не притеснен более моего.
[— Сочинения мои, одобренные государем, остановлены при их появлении] — печатаются с своевольными поправками ценсора, жалобы мои оставлены без внимания. Я не смею печатать мои сочинения — ибо не смею [1266]
Me voici, Madame, arrivé à Pétersbourg. Imaginez-vous que le silence de ma femme provenait de ce qu’elle s’était mis dans la tête d’adresser ses lettres à Опочка. Dieu sait d’ou cela lui est venu. En tout cas je vous supplie d’y envoyer un de nos gens, pour faire dire au maitre de poste que je ne suis plus à la campagne et qu’il renvoye tout ce qu’il à Pétersbourg.
1266
Вторая половина листа оторвана.
J’ai trouvé ma pauvre mère à l’extremité, elle était venue de Pavlovsk pour chercher un logement, et elle est tombée subitement en faiblesse chez Md Княжнин, ou elle s’etait arrêtée. Rauch et Spaski n’ont aucune espérance. Dans cette triste situation j’ai encore le chagrin de voir ma pauvre Natalie en but à la haine du monde. On dit partout qu’il est affreux qu’elle soit si élégante, quand son beau-père et sa belle-mère n’ont pas de quoi manger, et que sa belle-mère se meurt chez des étrangers. Vous savez ce qu’il en est. On ne peut pas dire à la rigueur qu’un homme qui a 1,200 paysans soit dans la misère. C’est mon père qui a quelque chose, et c’est moi qui n’ai rien. En tout cas Natalie n’a que faire dans tout cela; c’est moi qui devrait en répondre. Si ma mère s’était venue établir chez moi, Natalie, comme de raison, l’aurait reçue. Mais une maison froide, remplie de marmaille et encombrée de monde n’est guère convenable à une malade. Ma mère est mieux chez elle. Je l’ai trouvée déjà déménagée; mon père est dans un état bien à plaindre. Quant à moi, je fais de la bile, et je suis tout abasourdi.
Croyez m’en, chère Madame Ossipof, la vie toute süsse Gewohnbeit qu’elle est, a une amertume qui finit par la rendre dégoutante et c’est un vilain tas de boue que le monde. J’aime mieux Тригорское. Je vous salue de tout mon cœur. [1267]
Адрес: Ее высокородию м. г. Прасковьи Александровне Осиповой Во Псков — оттоле в село Тригорское.
1267
Вот я, сударыня, и прибыл в Петербург. Представьте себе, что молчание моей жены объяснялось тем, что ей взбрело на ум адресовать письма в Опочку. Бог знает, откуда она это взяла. Во всяком случае умоляю вас послать туда кого-нибудь из наших людей сказать почтмейстеру, что меня нет больше в деревне и чтобы он переслал всё у него находящееся обратно в Петербург.
Бедную мать мою я застал почти при смерти, она приехала из Павловска искать квартиру и вдруг почувствовала себя дурно у госпожи Княжниной, где остановилась. Раух и Спасский потеряли всякую надежду. В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света. Повсюду говорят: это ужасно, что она так наряжается, в то время как ее свекру и свекрови есть нечего, и ее свекровь умирает у чужих людей. Вы знаете, как обстоит дело. Нельзя конечно сказать, чтобы человек, имеющий 1200 крестьян, был нищим. Стало быть, у отца моего кое-что есть, а у меня нет ничего. Во всяком случае, Натали тут не при чем, и отвечать за нее должен я. Если бы мать моя решила поселиться у нас, Натали, разумеется, ее бы приняла. Но холодный дом, полный детворы и набитый гостями, едва ли годится для больной. Матери моей лучше у себя. Я застал ее уже перебравшейся. Отец мой в положении, всячески достойном жалости. Что до меня, я исхожу желчью и совершенно ошеломлен.
Поверьте мне, дорогая госпожа Осипова, хотя жизнь — и süsse Gewohnheit, [1623] однако в ней есть горечь, делающая ее в конце концов отвратительной, а свет — мерзкая куча грязи. Тригорское мне милее. Кланяюсь вам от всего сердца.