Подземелья Ватикана
Шрифт:
— Вы дали знать полиции?
— Нет еще. Мне необходимо сначала немного собраться с мыслями. Так как я уже в трауре, то по крайней мере в этом отношении (я хочу сказать — в смысле костюма) я спокоен; но вы же понимаете, что, как только станет известно имя убитого, я должен буду оповестить всю свою родню, разослать телеграммы, писать письма, должен заняться объявлениями, похоронами, должен ехать в Неаполь за телом, должен… Ах, дорогой мой Лафкадио, из-за этого съезда, на котором мне необходимо присутствовать, не согласились ли бы вы получить
— Мы об этом сейчас подумаем.
— Если, конечно, это вам не слишком тягостно. Пока же я избавляю мою бедную свояченицу от многих мучительных часов; по неопределенным газетным известиям как она может догадаться?.. Итак, я возвращаюсь к моей теме: когда я прочел эту заметку, я подумал: это преступление, которое я так ясно себе рисую, которое я реконструирую, которое я вижу — я знаю, я-то знаю, чем оно вызвано; и знаю, что, не будь этой приманки в виде шести тысяч франков, преступления бы не было.
— Но допустим, однако…
— Вот именно: допустим на минуту, что этих шести тысяч франков не было, или, даже вернее, что преступник их не тронул: тогда это и есть мой герой.
Лафкадио тем временем встал; он поднял уроненную Жюлиюсом газету и, разворачивая ее на второй странице:
— Я вижу, вы не читали последнего сообщения: этот… преступник как раз не тронул шести тысяч франков, — сказал он как можно спокойнее. — Вот, прочтите: «Во всяком случае это указывает на то, что преступление совершено не с целью грабежа».
Жюлиюс схватил протянутую ему газету, стал жадно читать; потом провел рукой по глазам; потом сел; потом стремительно встал, бросился к Лафкадио и, хватая его за обе руки:
— Не с целью грабежа! — воскликнул он и, словно вне себя, стал яростно трясти Лафкадио. — Не с целью грабежа! Но в таком случае… — Он оттолкнул Лафкадио, отбежал в другой конец комнаты, обмахивался, хлопал себя по лбу, сморкался: — В таком случае я знаю, чорт возьми! я знаю, почему этот разбойник его убил… О несчастный друг! О бедный Флериссуар! Так, значит, он правду говорил! А я-то уже думал, что он сошел с ума… Но в таком случае ведь это же ужасно!
Лафкадио был удивлен; он ждал, скоро ли кончится этот кризис; он был немного сердит; ему казалось, что Жюлиюс не в праве так от него ускользать.
— Мне казалось, что именно вы…
— Молчите! Вы ничего не понимаете… А я-то теряю с вами время в нелепых разглагольствованиях… Скорее! Палку, шляпу.
— Куда вы так спешите?
— Как куда? Сообщить полиции.
Лафкадио загородил ему дверь.
— Сначала объясните мне, — сказал он повелительно. — Честное слова, можно подумать, что вы сошли с ума.
— Это я раньше сходил с ума. Теперь я возвращаюсь к рассудку… О бедный Флериссуар! О несчастный друг! Святая жертва! его смерть во-время останавливает меня на пути непочтительности, на пути кощунства. его подвиг меня образумил, А я еще смеялся над ним!..
Он снова принялся ходить; затем,
— Хотите знать, почему этот бандит его убил?
— Мне казалось, что без всякого повода.
Жюлиюса взорвало:
— Во-первых, преступлений без всякого повода не бывает. От него избавились, потому что ему была известна тайна… которую он мне поведал, важная тайна; и, к тому же, слишком для него значительная. Его боялись, понимаете? Вот… Да, вам легко смеяться, вам, который ничего не смыслите в делах веры. — Затем, выпрямляясь. весь бледный: — Эту тайну наследую я.
— Будьте осторожны! Теперь они вас будут бояться.
— Вы сами видите, я должен немедленно сообщить полиции.
— Еще один вопрос, — сказал Лафкадио, опять останавливая его.
— Нет. Пустите меня. Я страшно тороплюсь. Можете быть уверены, что эту беспрерывную слежку, которая так мучила моего несчастного брата, они установили и за мной; установили теперь. Вы себе представить не можете, что это за ловкий народ. Они знают решительно все, я вам говорю… Теперь уместнее, чем когда-либо, чтобы вы съездили за телом вместо меня… Теперь за мной так следят, что неизвестно, что со мной может случиться. Я прошу вас об этом, как услуге, Лафкадио, мой дорогой друг. — Он сложил руки, умоляя. — У меня сегодня голова кругом идет, но я наведу справки в квестуре и снабжу вас доверенностью, составленной по всем правилам. Куда мне ее вам прислать?
— Для большего удобства, я возьму комнату в этом же отеле. До завтра. Бегите скорее.
Он подождал, пока Жюлиюс уйдет. Огромное отвращение подымалось в нем, почти ненависть и к самому себе, и к Жюлиюсу; ко всему. Он пожал плечами, затем достал из кармана куковскую книжечку, выданную на имя Баральуля, которую он нашел в пиджаке Флериссуара, поставил ее на стол, на видном месте, прислонив к флакону с одеколоном; погасил свет и вышел.
IV
Несмотря на все принятые им меры, несмотря на настояния в квестуре, Жюлиюсу де Баральулю не удалось добиться, чтобы газеты не разглашали его родственных отношений с убитым или хотя бы не называли прямо гостиницы, где он остановился.
Накануне вечером он пережил поистине на редкость жуткие минуты, когда, вернувшись из квестуры, около полуночи, нашел у себя в комнате, на самом виду, куковский билет на свое имя, по которому ехал Флериссуар. Он тотчас же позвонил и, выйдя, бледный и дрожащий, в коридор, попросил слугу посмотреть у него под кроватью; сам он не решался. Нечто вроде следствия, тут же им наряженного, не привело ни к чему; но можно ли полагаться на персонал большого отеля?.. Однако, крепко проспав ночь за основательно запертой дверью, Жюлиюс проснулся в лучшем настроении; теперь он был под защитой полиции. Он написал множество писем и телеграмм и сам отнес их на почту.