Поиски предков Адама
Шрифт:
Дальше — больше. В 1700 году в Каншате нашли череп человека и, ничтоже сумняшеся, отнесли его ко времени, когда в Европе жили слоны и пещерные медведи. В 1723 году некий де Жюссье сделал доклад в Парижской Академии наук о каменных орудиях аборигенов Канады и в нем заявил, что такими же орудиями древних людей следует считать камни со следами обработки, которые находят в земле Европы. Его, разумеется, высмеяли, но какой шум наделала напечатанная в 1731 году в Аугсбурге книга известного прилежностью и ученой плодовитостью швейцарца Якоба Шейхцера, где объявлялось об открытии в Энингене скелета ископаемого человека, уничтоженного, согласно заключению автора, всемирным потопом. Он его так и назвал: «homo diluvii tristis testis» — «человек, печальный свидетель потопа».
В 1740 году француз Магюдель напечатал сочинение, специально посвященное находкам всевозможных каменных орудий. Через 10 лет Эккард из Брауншвейга высказал твердую уверенность в том, что у человечества был период,
Джон Фрер возвратился домой с грудой костей и камнём, оббитым в форме топора. Некоторое время он изучал то и другое, а затем решил предать свои мысли бумаге. Самым существенным в статье, которая появилась в том же 1797 году, Фрер считал вывод о том, что в Саффолке ему посчастливилось найти стойбище людей, понятия не имевших о металле. Человек тогда использовал в работе только каменные орудия. Что же касается эпохи, когда все это происходило, то Джбн Фрер прйшел к смелому заключению, что от-кры-гая им культура «принадлежит к очень древнему пёрибду, даже по времени настоящего мира»!
Все tftlho правильно, кроме одного, — Фрер не первым в Англии, а следовательно и в Европе, открыл топоровидное орудие, сделанное первобытным человеком, современником вымерших слонов. Как выяснилось позже, в коллекциях Британского музея давно хранился такого же типа топор, найденный в 1715 году неизвестным джентльменом в одной из пещер Грэйс-инн-Лэн недалеко от местечка Конайерс. Впрочем, это несущественный момент, ибо мало найти оббитый камень — нужно иметь достаточно воображения, чтобы не принять его просто за курьез природы, и надо найти смелость объявить об этом во всеуслышание.
…Дело, однако, не ограничилось выяснением настоящего смысла каменных орудий и костей ископаемых животных. Шведский натуралист Карл Линней написал книгу «Система природы» (1735 г.) и в разработанной там классификации животного мира поместил человека в одну группу с обезьяной. Что из того, если он при этом не перестает твердить: «Существует столько видов, сколько бог создал их в самом начале». Но произошло-то неслыханное — человек, венец творения, одухотворенный самим создателем, божественный в образе своем, впервые встал в один ряд с одной из заурядных тварей, в порядке исключения названной к тому же приматом, то есть «князем», «господином», животным первого ранга. Не было больше райского «царства человека». Линней даже осмелился орангутанга назвать священным именем человек: homo silvetris — «лесной человек». А как прикажете понимать имя, придуманное Карлом Линнеем для самого человека: homo sapiens nosoe tc ipsum — «человек разумный, познай самого себя»?! Что это, пожелание, наставление, крамольный призыв?
В таком случае не услышал ли его откровенный смутьян и эволюционист французский естествоиспытатель Жан Батист Пьер Антуан Ламарк? Во всяком случае, в «Философии зоологии», опубликованной в 1809 году, он осмелился без туманных намеков, прямо объявить о том, что человек мог произойти от наиболее совершенной из обезьян вроде шимпанзе под влиянием окружающей природы. Ламарк выдвинул новую идею, согласно которой изменения в структуре организма происходят вследствие упражнения или, напротив, неупражнения органов, и, основываясь на подобном соображении, попытался представить, как обезьяны могли оказаться на земле. Исчезновение лесов заставило сотни, тысячи поколений обезьян передвигаться по поверхности земли. Ноги их, упражняясь в ходьбе, постепенно утрачивали способности производить хватательные движения. Обезьяна постепенно приобрела прямую осанку, поскольку, стоя и передвигаясь на задних конечностях, она могла лучше обозревать окрестность. На ногах развились икры, руки, не упражнявшиеся более при перескоках на деревьях, укоротились. Наземная обезьяна питалась не только растительной пищей, что привело к уменьшению размеров клыков и укорачиванию челюстей, которые не выдвигались вперед, как у остальных антропоидов. Новая порода обезьян широко расселилась по земле; ей приходилось теперь обитать в самом разнообразном природном окружении, и необходимость приспосабливаться к нему привела к еще большим изменениям. Усложнение жизни обезьяньих стад потребовало создания членораздельной речи, так как для передачи мыслей не хватало немногих звуков и гримас лесной обезьяны. Речь, по мнению Ламарка, стала одним из важных факторов, ускоривших общественное развитие. Так появились на земле люди, в значительной мере отличающиеся от своих прародителей — обезьян. Между теми и другими образовалось «как бы незаполненное место».
«Пока не заполненное», — не преминул уточнить один из сторонников Ламарка Беленштедт, опубликовавший свое сочинение в 1818 году. Он высказал
Когда же сами философы, любители ставить точки над i, как всегда, мастерски сумели выудить главные мысли из сочинений специалистов и облекли их в подобающую форму, повторив идеи об обезьяне-предке и промежуточном звене (Гольбах, Кант), то все поняли, что дело, пожалуй, зашло слишком далеко. В спор вмешался один из самых популярных членов Академии наук Франции Жорж Кювье, создатель популярной и яркой теории катастроф, призванной объяснить более вескими, чем у эволюционистов, причинами смену и обновление органического мира планеты. «Ископаемый человек не существовал», — авторитетно заявил этот ярый противник Ламарка, своего учителя, проверив факты, связанные с громкими открытиями останков древнейших людей. То ли Кювье не повезло и на стол ему попали самые сомнительные из находок, то ли причина в чем-то другом, но кости ископаемого человека, присланные ему из Бельгии, оказались костями ископаемого слона, череп из Франции — панцирем заурядной черепахи, а позвонки принадлежали ихтиозавру. Но наибольшие пересуды вызвал осмотр «человека, печального свидетеля потопа». Кювье сумел уничтожающе эффектно завершить спор: в Парижской Академии долго потешались, узнав, что «печальный свидетель потопа» превратился в ископаемую саламандру! Жорж Кювье остался, однако, истинным джентльменом: в честь «прилежного исследователя» из Швейцарии Якоба Шейхцера он назвал ее Andrias Scheuchzeri Cuvier, навеки связав имя незадачливого первооткрывателя останков древнего человека с саламандрами.
Можно подумать, что после такого конфуза сторонники ископаемого человека угомонятся или, во всяком случае, поостерегутся делать широковещательные и далеко идущие заключения. Ничуть не бывало! За дело вновь принялись археологи. В 1825 году Мак Инери при раскопках в Англии пещеры Кенте Хол, открытой около Торки, отметил, что кости человека залегают в слое сталагмитов вместе с оббитыми камнями и костями пещерного медведя и пещерной гиены. В том же году Турналь и Кристоль объявили о первом во Франции открытии в Лангедоке костей человека вместе с останками вымерших животных. В 1828 году первый из них то же наблюдал при раскопках Бизского грота, а через год второй сообщил о находках останков человека и костей носорога и гиены в окрестностях Пондра. В 1833 году, через год после смерти Жоржа Кювье, в Бельгии, в пещерах около Льежа, начал раскопки Шмерлинг, и снова поползли слухи о необыкновенных по важности находках — кости человека залегали в пещерных слоях вместе с грубо оббитыми кремнями и вперемешку с костями мамонта, шерстистого носорога, пещерной гиены и пещерного медведя. Шмерлинг не замедлил подтвердить «россказни» специальной публикацией!
Но самый сокрушительный удар сторонникам Кювье исподволь готовился в самой Франции, совсем недалеко от Парижа, в провинциальном городке Аббе-виле, что раскинулся на берегу реки Соммы. Сюда в 1830 году приехал и начал врачебную практику молодой человек по имени Казимир Перье. Интересы его были достаточно разносторонними, однако более других недавнего студента волновали вопросы прошлого Земли. Он начал «экскурсии» в окрестности городка и вскоре открыл в Хоксне, одном из предместий Аббе-виля, самое подходящее место для любительских изысканий. Здесь отцы города надумали прорыть канал, чтобы открыть прямой доступ к портовым причалам. Древние речные наносы вскрывались на большую глубину, позволяя любоваться разнообразными напластованиями. Но самое волнующее началось, когда строителям канала стали попадаться кости огромных животных. Это оказались останки слонов, носорогов, лошадей и даже бегемотов. Их «допотопный» возраст не вызывал у врача сомнений.
Но найдены были не только кости. Перье обратил внимание на странные камни, что попадались порой в тех же горизонтах, в которых залегали останки обитателей «допотопной земли». Их нельзя было не заметить — бросалась в глаза правильность их форм, видимо, намеренно приданная им ловкой оббивкой. Камни напоминали примитивные топоры или клинья — один конец их приострялся, а другой, в большинстве случаев закругленный, оставался массивным. Он удобно помещался в ладони, и при рубке можно было не опасаться, что тупой обух поранит кожу. Некоторые клинья представляли собой овальную речную гальку со сколами только на приостренном конце, в то время как остальные части оставались нетронутыми. Что это, как не знаменито известные с давних пор «громовники»? Но насколько они грубее известных Перье образцов! Примечательно также, что среди них не встречаются полировенные или шлифованные образцы — все топоры обколоты и лишь сглажены от долгого пребывания в земле или перекатывания в воде, но не более того. По первозданной архаичности они не идут ни в какое сравнение с находками Турналя и Кристоля, что вызывало — в который уже раз! — будоражащие мысли об ископаемом человеке. Что ж, значит, в Хоксне тоже жили древние, поистине допотопные люди, современники теплолюбивых слонов и бегемотов, давно исчезнувших в Европе.