Призрак великой смуты
Шрифт:
– Негусто у них, – задумчиво сказал Зиновий Метелица, – впрочем, и у нас тоже пока не намного больше. Аргунский полк – всего четыреста сабель. Артиллерии нет.
– Колуньский, Газимуровский и Зоргольский отряды – вместе чуть больше трехсот штыков, – добавил Прокоп Атавин. – Артиллерии нет.
– Еще двести штыков – отряд красногвардейцев из Читы, – буркнул Дмитрий Шилов, – артиллерии тоже нет.
– Если этих бандитов надо полностью уничтожить, а не просто отогнать, то без мобилизации нам никак не обойтись, – подвел итог Георгий Богомягков.
– Мобилизация – вещь двоякая, – ответил Лазо, –
Собравшиеся товарищи неодобрительно зашумели.
– Товарищ Лазо прав, – прервал поднявшийся возмущенный шум Зиновий Метелица, – если вы поставили меня командиром, то послушайте мое мнение. Грамотная оборона есть половина успеха. А там и народ поднимется, и помощь из Петрограда подойдет. Про бронепоезд «Красный Балтиец» я немного слышал еще на фронте. Машина очень серьезная, вооружена морскими орудиями в пять и четыре дюйма. Полевая артиллерия японцев будет ему на один зубок. Отступая, мы должны помнить, что конечная цель всех наших действий – разгром и полное уничтожение врага. У меня все.
Немного помолчав, Сергей Лазо добавил:
– Не забывайте, товарищи, и о том, что Семенов идет к нам сюда не только для того, чтобы свергнуть советскую власть, но и затем, чтобы карать, пороть, стрелять и вешать, в том числе и баб с ребятишками. Сражаться нам и нашим товарищам придется не только за революцию и новую счастливую жизнь для народа, но и за свои дома и поля, за жизнь своих родных и близких. Если Семенов победит, то он зальет нашу землю кровью трудового народа. Помните об этом.
28 января 1918 года. Полоса отчуждения КВЖД. Станция Манчжурия
Есаул Григорий Семенов и войсковой старшина барон Роман фон Унгерн-Штернберг сидели в жарко натопленном помещении станции. Там, снаружи, стоял пощипывающий щеки морозец, а в прозрачном бледном зимнем небе висело негреющее зимнее солнце.
Есаул Семенов щелкнул крышкой часов и посмотрел на белый циферблат с позолоченными стрелками.
– Ну, что, барон, пора, – сказал он, – велите своим людям седлать коней. Покажем большевичкам в Даурии, кто в тех краях хозяин.
– Будет исполнено, – хриплым голосом ответил барон. – Поверите ли, Григорий Михайлович, но мне так осточертело сидеть в этой дыре… Скорее бы начать рубить этих ублюдков, посмевших поднять руку на государя. Вы ведь слышали, наверное, что император Николай Александрович со своей семьей был убит сворой висельников, дорвавшихся до власти. Хвала Всевышнему, великий князь Михаил Александрович уцелел. И хотя он сейчас сидит в цепях в камере Петропавловской крепости, недалек тот день, когда мы войдем в столицу Российской империи и увенчаем великого князя Михаила
Семенов покосился на своего собеседника, хотел ему ответить, но благоразумно промолчал. «Да он же просто спятил! – подумал он про себя. – Господи, с какими людьми мне приходится делать великое дело!»
Насчет императорского семейства у Семенова имелись несколько иные сведения. Живы, мол, здоровы, и ничего с ними большевики не сделали. Живут в Гатчине как простые обыватели и в ус не дуют. А о великом князе Михаиле Александровиче говорили и вовсе совершенно невероятные вещи. Дескать, он добровольно пошел на службу к большевикам и командует у них целой гвардейской кавалерийской дивизией. Невозможно в такое поверить!
Но спорить с бароном есаул не стал. Уж слишком это было рискованным, и к тому же абсолютно бесполезным занятием. Барон фон Унгерн-Штернберг, потомок древних рыцарей Тевтонского ордена, сейчас меньше всего был похож на своих остзейских предков. Старый однополчанин есаула, Унгерн в свое время был вместе с ним направлен с фронта в Забайкалье, чтобы здесь сформировать из местных кочевых племен особую кавалерийскую часть. И, как ни странно, стопроцентный немец, с родословной и гербом, гораздо быстрее нашел общий язык со здешними бурятами и монголами, чем сам Семенов, который родился в этих краях, хорошо знал их языки и обычаи и имел множество знакомых среди нойонов и торговцев скотом. Произошло это, скорее всего, потому, что есаул, родившийся в семье скотопромышленника и не имевший в роду ни одного дворянина, старался выглядеть так, как, с его точки зрения, и должен был выглядеть русский, пусть даже и казачий, офицер.
Барон же, не обращая внимания на утвержденные воинскими уставами правила ношения форменной одежды, напялил поверх своего офицерского мундира желтый китайский шелковый халат, а на шею повесил шнурок с каким-то языческим монгольским амулетом, заменяющим сейчас ему аксельбант.
Семенов даже не пытался делать ему замечания – он слишком хорошо знал характер барона и его бешеный нрав. К тому же, как ему не раз докладывали доверенные люди в окружении барона, Унгерн сильно злоупотреблял алкоголем и опиумом. Как писал в аттестации на Унгерна их бывший командир барон Врангель, «в нравственном отношении имеет пороки – постоянное пьянство – и в состоянии опьянении способен на поступки, роняющие честь офицерского мундира». В 1916 году, находясь на излечении после очередного ранения, барон в пьяном безобразии набросился с шашкой наголо на офицера одной из тыловых комендатур, за что был приговорен военным судом к трем месяцам содержания в крепости.
Но в то же время есаул Семенов знал, что барон Унгерн храбр до безумия и любит войну, как другие любят карты, вино и женщин. Воевать он начал в 1-м Нерчинском полку 10-й Уссурийской дивизии армии трагически погибшего генерала Самсонова и прославился лихими рейдами во вражеских тылах. При этом барон безжалостно рубил своих соплеменников – солдат армии кайзера Вильгельма. В бою он не щадил никого, в том числе и себя. Подтверждением тому были четыре боевых ранения и пять орденов, в том числе Святого Георгия 4-й степени. Вон он, белый эмалевый крестик, висит на его груди, выглядывая из-под отворота распахнутого китайского шелкового халата.